Поэт Владимир Оттович Таблер

Владимир Таблер

vova v rige


 

Когда оглянешься...

памяти мамы и отца

 

По кончикам верб

Голоса за дверью - мама, папа, сестры.
Детство. Я проснулся. Слюнка натекла...
Вспомню - будто возвращусь на укромный остров.
Там тепло. До смерти хватит мне тепла.

Яблоки с айвою, с ноткою тумана-
запах. Так, наверное, должен пахнуть рай...
Принеси мне яблочко, мама... мама...мама...
Посиди со мною.
И не умирай.

Многое известно мне - что, кому и сколько.
Я до дней сегодняшних пролистал судьбу.
А тем утром мне светло.И немножко больно.
Словно бы до крови прикусил губу.
2003

 

Март

Лес еще молчит и спит.
Но учуй - в полянах чистых
марта, слабый в первых числах,
испаряющийся спирт.
Cок уже толкнулся вверх
по древесным по волокнам,
В небе ясно - лишь волОк там
легких облачных помех.
Скоро - гибкие ростки,
выброс их мгновенный, зримый,
скоро - крик любви звериной,
птичьи зовы и свистки.
И в тебе самом, дружок -
человек слегка разумный,-
зазввучат синичий зуммер
или ангела рожок...
То есть, ты не умер - жив,
воздух густ и наст проломлен,
март, как истина, промолвлен
и влечет, как миражи...
То есть все-таки весна
в сферах внутренних и внешних...
Хмель воздушных токов вешних...
Хорошо-то - мать честна!..
1979/2007

 

*  *  *

Весна наступила!
Растаяло зло.
Мы вырвались, выжили, нам повезло!
Забилось, запело, завыло вокруг,
заворкoвало. Мы поняли звук.
И твари земные, и божьи рабы,
услышали зовы весенней трубы!
И вняли, узнали и приняли знак
для вешних, для вечных, для брачных атак.
Рванулись друг к другу сквозь бред и репьё
Венерино зеркальце, Марса копьё.
И - шерстью по шерсти, по перышкам - пух
и - скрещены шеи, и - выдохнут дух.
И - бегом оленьим, и - страстью горбуш ,
всей силою плоти, всей волею душ.
-Люблю!- шепчет в поле убогий инсект.
-Люблю!-разливается в просеках свет.
-Люблю!-воет волк и роняет слюну,
впиваясь клыками в густую луну.

И мы с тобой тоже, обнявшись, плывем,
вращаясь, как щепочки за кораблем...
По ложам измятым, над ложью и ржой
по мяте, сливаясь душою с душой...
По жилкам, ложбинкам, по родинкам всем.
Как раньше я жил-то, и был-то я чем?
Под пение птичьих альтов и виол -
по бархату дёсен, холмам альвеол.
По крови, раздевшись до самых сердец.
Над прахом империй и злых королевств.
И- сердцем по сердцу,
и- нервом о нерв,
по свету, по ветру, по кончикам верб...

Омытые потом, как росами, мы
рассветами синими, розовыми,
лежим утомленные счастьем своим...

Красивого сына мы скоро родим.
2003

 

Прощеное воскресенье

Я виноват. Я что-то повредил.
Своим телодвиженьем неуклюжим
я что-то поломал или нарушил-
баланс, ранжир, соотношенье сил.
Я виноват в убийстве муравьев .
Из-за несоразмерности огромной
я их давлю с привычкой многотонной,
не замечая гибнущих миров.
Я виноват, что даже запятой
передаю волненье по цепочке,
которое в определенной точке
становится конкретною бедой.
Я виноват. Я виноват. Я виноват
в том, что кого-то мог спасти от стаи,
но, испугавшись, спрятался за ставни...
Как твои руки, братец мой Пилат?
Я виноват как индивид. Еще
я виноват как представитель вида,
что этим видом столькое убито,
что вряд ли будет этот вид прощен.
Я виноват и сто,и сотни крат
в том, что убог, труслив, несовершенен.
Еще до совершения движенья
я знаю, что в нем буду виноват.

Простите - таково уж естество-
кого уже, кого еще уважу-
обижу, оттолкну или измажу,
убью нечаянно, не ощутив того.
Господь, что ты затеял надо мной?
Зачем в вину уводишь, словно в топи?
Скажи, Господь,коль я - твое подобье,
то как ты сам-то с этакой виной?
Не отвечай. Я для ответа мал.
И с каждым мигом жизни убываю.
Прости меня! Молю и уповаю.
Чтоб ты на мой вопрос не отвечал.
2003

* * *

                                        Зое

Ты не корми меня этой лапшой-
"еще повезет" и про "небо в алмазах".
Я все понимаю. Я мальчик большой.
Я самая грустная лошадь в пампасах.
Где-то какие-то звездочки есть,
но, в основном, все бетонно и серо -
гири, безмены, стандарты и меры.
И не прорваться. И не перелезть.
Воли чужие, чужая корысть
Крутят меня в этом маетном круге.
Дергают нитки умелые руки.
Не оторваться...
Не перегрызть...
Или не лошадь?-
Плешивый кoйот...
Птица линялая с гузкой обвислой...
Знаешь сама ведь, что не повезет.
Бобик издох - и вся аста ла виста...
Надо с добычей тащиться в нору.
Надо кидать в эти клювы личинки.
Кран починить...
Сапоги из починки...
Я починю...
забегу...
заберу...

Но про лапшу-
так не будет лапши...
Ты от всего упасешь и избавишь
Чаем, молчаньем, струеньем души.
И не предашь меня,
и не оставишь.
Спят спиногрызики.
Долог наш чай.
Ты мои волосы гладишь ладонью.
Возле Тебя я как возле ручья
с самой живою и доброй водою.
Как меня любят и как я люблю...
Спрятались раки тоски под коряги.
Завтра посмотрим.
Сегодня я сплю -
самый счастливый карась в Титикаке
2003

 

Санта-Грусть

В нашей деревеньке Санта-Грусть
дни без солнца, ноченьки безлунны.
То и дело с криком:
- Утоплюсь!
кто-то выбегает из салуна.

Только где он это совершит?
Рио де Печаль мелка, как плошка.
Так что, если все же суицид,-
то с метОдой выбранной - оплошка.

В нашей деревеньке целый день
радио играет только "Тоску".
А мы тянем тень через плетень
и мусолим жизнь, как папироску.

А шоссе Уныния ведет
в наш райцентр Ничутьнелучше-сити.
Лучшее ушло за горизонт,
не найдете, сколько не ищите.

И текут, как сопли, наши дни...
Так, не жизнь, а ОРЗ сплошное...
Ну-ка, Хуанита, нацеди
мне буты-
лочного счастья, что ли...
2 раза, пожалста
2003

* * *

А как раньше было все,
легче легкого,
трали-вали, баловство
кинопленковое.
И мелькают, и бегут
эпизодики.
И улыбки там и тут,
брызги-зонтики.
Смех побулькивал во ртах,
помнишь, раньше-то?
И все было ярко так
и оранжево.
Каждый гол был, как сокол
(в драном свитере),
но был каждый нам глагол
существителен.
Были вечны мы почти,
все дни - праздники.
Хоть возьми да перечти.
Что ты дразнишься...

Ну а в нынешней главе -
вниз под горочку.
И то с ветром в голове,
то под водочку.
То- как в темной чаще мы.
То - как с лестницы...
И все чаще, чаще мы
в ямы крестимся.
Четверть или треть пути?
Долго ль мучиться?
Только б поле перейти...
как получится

*  *  *

Эту книжечку прочтя,
понимаешь в эпилоге-
сослагательна мечта,
изъявительны итоги...
Если б, если б, если бы
нас поменьше бы качали
волны озера судьбы
и причалы привечали,
если б, если б поезда
не несли по рельсам длинным
от любимых к нелюбимым,
от "всегда" до "никогда",
если б крепче руки свить,
если бы теснее слиться,
может быть, могло бы сбыться
то, чего не может быть.
Если б нас не тасовал
то ли Бог, а то ли шулер,
если б лучший друг не умер...
лучше б мне отпасовал...
Если б вовремя успеть...
Если бы остановиться...
Если б заглянуть суметь
в строчку ниже по странице.
Но в уменьи том слабы
копим память поражений.
ИзъяЗвительность судьбы -
горечь всяких наклонений...
2003

* * *
Высоцкий не споет.
И не сфинтит Гарринча.
И бИтлам не сойтись...
С чем время ни сравнить-
не отыскать в нем брод
и не найти отмычку.
И не переменить.
И не перенестись.

Вот голос.
Вот струна.
Вот искорка по сердцу -
поддайся на искус,
сорвись, помчись, поедь.
Но прошлого страна
не впустит иноземца.
И в мире нет искусств
запрет преодолеть.

Пространство возмутишь,
пересечешь, пронижешь,
но переменой мест
лишь подтвердишь итог-
твой город, твой париж,
единственней парижей
растаял и исчез,
угас, утих, утек.

Как я сейчас живу?
Как будто доживаю.
Помимо суеты-
плюс-минус - есть да спать.
То дверью ушибут,
то дверью ошибаюсь.
И в небе нет звезды,
что стоило б сорвать.

В себе не возвратишь
восторгов и удуший.
И память сплошь вранье-
то ретушь, то елей.
В себе не возродишь
мальчишескую душу-
ни ангелов ее,
ни белых кораблей.

Но все же что-то вдруг
зажжет промокший магний.
На краткий миг замрет
стремительный поток.
И донесется звук,
повеет запах давний.
И губы обметет
забытый ветерок.

И ты увидишь дом
и двор, в который вышел,
услышишь шум детей
и стуки домино.
И на небе крестом
залетный аист вышит,
и шепчет "естедэй"
открытое окно.

Мир солнечно дрожит
за радугой прищура.
Все брызжет и течет -
в пару, росе, дожде.
И впереди не жизнь-
но, очевидно, чудо.
И только все "еще"
и ничего "уже".

Иль первое вино
в подвальном закоулке.
И кружится башка
от первых сигарет.
И тошно, и темно,
и паучок на куртке.
И черный след плевка
в бетон втирает кед.

И ждешь, как ждет трава
рвануться из посева,
как взрыва ждет ядро,
как ждет сраженья рать,-
Вселенная твоя
еще не знает Евы,
но каждое ребро
мечтает ею стать.

Из областей волшебств
она в твой мир вступает.
Со звезд нездешних, из
фата-мoрганной лжи.
Из жеста в новый жест
она перетекает.
Помедли!
Не струись!
Я здесь...
Я жду...
Я жив...

И вот -
последний блиц...
Машина у подъезда.
Мяч в ауте лежит.
И кто-то шепчет: "Будь..."
И капает с ресниц
расплавленное сердце.
И можно дальше жить...
Но умерев чуть-чуть...
1988

 

После шторма

Все, отштормило море.
Ветер дрожит слегка,
как трепыханье моли
в воздухе у виска.
Шторма восторг и ужас
море не помнит уж.
Спит, пристегнувшись к суше
пуговицами медуз.
1986

* * *
Он утопил в грязи сапог.
Он вылез на сухой пригорок
и тяжело вздохнул, и вдох
вошел в грудь тысячью иголок.
Болели сердце и кишки,
и легкие болели тоже,
и все вершки и корешки,
и каждый волосок на коже.
Отходы поднимались ввысь.
Скрипели в небе вагонетки.
В грязи два пьяницы дрались
без всяких чувств, как две креветки.
Торчал бульдозерный скелет,
электроток кусал лодыжки,
черно коптили белый свет
автомобильные покрышки.
Динамик смешивал речей
обрывки, песенки и сводки.
А за спиной журчал ручей
струей дерьма и царской водки.
Страшней он был, чем смертный грех
горбатый, слабый, как ребенок.
Он назывался "человек".
Он назывался "наш потомок".
Пошел он, выпрямившись в рост
(а росту было метр иль мене),
торчащий из штанины хвост
поднять из грязи не умея

1989

 

Романс

Как я любил...
Я создавал миры.
Я их ловил в густом чернильном мраке.
И белая вселенная бумаги
кипела от превратностей игры.

Я населял небесные тела
звериным и растительным народом
и лучших рыб разбрасывал по водам,
и в воздух гнал прекрасные крыла.

Я в твою честь не поднимался в бой,
не плющил лоб в неистовстве молитвы.
Я запрещал охоты и ловитвы
и пасти тиграм набивал травой.

В своих мирах движением пера
я отменял закон противоречий.
И жизнь была одною вечной встречей
и вечною победою добра.
1989

 

Песня Мишке на день рождения

Мои годы стаями
в небесах растаяли.
Сколько еще будет их,
мимо пролетающих?
Я не тороплюсь,поди,
пред тобой встать, Господи.
Не устал от боли я,
от любви - тем более.

Бают, где-то есть река,
за которой нет греха,
за которой темен свет,
а то света вовсе нет.
За рекою тою мгла,
ни овала, ни угла,
ни пути, ни тропочки,
ни бадьи,ни стопочки.

Я приду к ней нищ и тих
вслед за стаей птиц своих.
И увижу за рекой
женский силуэт с косой.
Не с косою девушка,
а с косою смертушка.
Хочется- не хочется,
птицы в небе кончатся...

Но пока,пока,пока
ты не для меня, река.
Молода моя душа.
Вот тебе два кукиша.
Ну-ка наливай, сосед,
за мои, за ... много лет.
По усам течет вино.
В небесах от птиц темно.
2000

 

Паланга-блюз

Когда вечер окутал окрестность
клочковатым туманным мохером,
этот город утратил телесность,
незнакомым стал, плоским, двухмерным.

Глаз не чувствовал больше объема,
удаленности и приближенья.
И дремота в оконных проемах
замедляла рук чьих-то движенье,

опускала вечерние шторы,
к выключателям тихо скользила.
И последним дыханием шторма
в переулки туман заносило.

На веранде кафе говорили,
вопрошали и ждали ответа.
Говорящие не уловили
тишины уходящего лета.

И уходишь ты с ним молчаливо
по серебряной в дымке дороге.
Узнаю эту песню отлива,
узнаю этот шепот тревоги.

И догнать я тебя не сумею.
Знаю, как бы я ни торопился,
я у моря найду только пену
и звезду над перилами пирса.

Я теряю тебя этой ночью,
этой мутною и золотою.
И следов твоих смыло цепочку
море сонное мокрой ладонью
1979

 

Паланга-блюз № 2

В час когда опускаются шторы,
когда грех ловит души в силки,
я пою из глубокой, как штольня,
окаянной и черной тоски.

О, май бэби, мой милый кораблик,
ты давно в бирюзовой дали...
Ну а я, старый хмырь-с-боку-бантик,
опоздал на свои корабли.

Надо мною кружатся ворОны,
метко гадят, кричат "невер мо".
Больше нет у меня обороны,
херовато мое кимоно...
2003

 

Женщина

Вот женщина, похожая
на ангела воплощенье.
Необъяснимокожая,
невырaзимошеяя.
Болезни мира излечивает ее жест,
одно лишь движенье -
женщина из волшебств,
женщина из женьшеня.
Она, как покойников,
как дохлых моржей,
из праха и тины вторников
воскрешает мужей.
В сердце мужском, как в топке,
разгорается пламя страстей...
Амуров зефирные попки
мелькают в тени ветвей.
1991

*  *  *
Обмануло время,
как базарный тать.
Мне бы ногу в стремя,
д-ногу не задрать.
Мне бы ночью к даме
на балкон, в окно...
Эвон килограммы-
то-то и оно.
А коль даже влезу,
но гарантий нет-с,
что с такого стрессу
обеспечу секс.
Мне б в запой с друзьями-
это-то могу...
Да наутро, мама,
не желай врагу.

Время, ты как будто
наврало во всем.
На одну ты букву
с "вором" и "вралем".
Обещало счастье,
я возьми - поверь.
А теперь вот часто

мордою - о дверь.

 

Был мальцем беспечным,
а моргнул и сник-
обещало вечность,
оказалось миг.
Где мой мир прекрасный,
ну-ка покажись.
Обещало праздник,
оказалось-жизнь...
2001

 

Let it be

Музыка штиля в лимане,мокрых сетей в тумане,цветущей воды, лодочного остОва.Больше нет ничего.Ни звука.Ни слова.Мысль не морщит чело.Нет ничего.Не о чем думать.Нечего зрить.Некого злить,ненавидеть,любить.Не на чем плыть.Да и некуда.Смотришь сквозь клетки невода.Видишь- туман.Белый экран.Никакого кино.Ничего.Никого.Мир не создан еще не сделан.Только замешан в белом.Только еще клубится,дышит,творится,варится,на зовы не откликается.На шепот не отвечает...
Потом сотворилась чайка.Из алебастровой мглы. Расправила крыльев углы. Стала ими воздух рубить, стала кричать, тишину дробить.Одинокая птица.Сумасшедшая птица.Стал туман возноситься,таять,редеть,испуганный голосом,не умеющим петь.Словно белого лотоса бутон распускался, и мир поднимался из чаши цветка,пахнущий йодом и влагой,и чистотой песка.С солнечной отвагой, смелостью горизонта, ликованьем озона, воздушными токами, древесными соками, лучом новорожденным, ручьем завороженным. Мир для любви, для чуда.Пусть он таким и будет...,
Let it be, let it be...

1985

----------------------------------------------------------------

 

Плачущее дерево

Виолончель

Звучи, виолончель!
От музыки родятся
бушующий апрель,
стихи, протуберанцы.
Пусть ночью будет пар,
пусть будет бег оленей,
и будет звездопад
плыть по щекам Вселенной.
В прозрачности воды
пусть будет свет спирален,
в покое детских спален
пусть будут сны чисты.
Поверить разреши,
уняв мое безверье,
что можно жить вне лжи,
дружить без лицемерья,
любить вразлет, навзрыд
до умопомраченья,
чтоб души – словно взрыв,
чтобы из тел – свеченье,
за щедрость добрых дел
не ожидать получки.
Среди небесных тел
Земля пусть будет лучшим.
Пусть будет свет с небес
густ и виолончелен,
все живы будут без
шаманств, столоверчений.
Не спрашивай – зачем...
Скользи, смычок, по нерву.
Звучи, виолончель!
Пока звучишь, я верю.

1980/2003

 

Плачущее дерево

Скручено пропеллером,

мертвое давно,
плачущее дерево
есть в лесу одно.
Неспокойно, ветрено,
пасмурно, темно...
Плачет, плачет дерево –
трется волокно.
Иль живая душенька
в темноте его
ноет, хоть порушено
жизни вещество?
Не взметнуться в ветки ей-
не течет смола,
и живет с объедками
мертвого ствола..
Ей бы в небо вешнее
вырваться, а там
плавать-путешествовать
по семи ветрам.
Плачет о себе самой,
и о всех иных,
обуянных бесами,
о полуживых.
Плачущее дерево,
надо мной не плачь.
Хоть в судьбе немерено
всяких неудач,
но пока карабкаюсь,
ножками сучу.
Жив еще и радуюсь
каждому лучу.
Плачущее дерево,
я тебя спилю.
а потом, наверное,
я тебя спалю.
Воспарит душа твоя
над печной трубой...
Вот и не услышу я
плач твой над собой.

2003

*  *  *

                                   Принимаю данность.
И другого нет.
Но тревожит давность
Непрожитых лет.
(Проходила_Ми)

То ль с устатку рюмашку. То ль таблетку для сна...
Ни в коробке барашка, ни в удаве слона.
В зазеркалье –ужимки чудака-мужика.
Бреет щеки чужие нечужая рука.
Там недавно был отрок, был мосластый юнец.
И не влажен был порох, и не важен конец.
И пройдя коридором, дверь откроешь едва,-
за неведомым морем - острова, острова.
В небе дикие гунны- облака, облака.
А в лазурных лагунах- жемчуга, жемчуга...
Имя девичье - Нелли...как две капли- в цветок...
Мы с тобой не сумели...Я, вернее, не смог...

Истребил я, как ересь, паруса и крыла.
И да здравствует серость, что, как сажа, бела.
И привет тебе, пепел, от сожженных стихов.
Аист черный на небе, серый ход облаков...
Все прошло, как Азоры.Под травою-асфальт.
Ни к чему коридоры. Дверь откроешь – офсайт.
Эй, ты, там,в зазеркалье, корчи рожи, дразнись...
Да, меня обокрали- сам украл свою жизнь.
В горло бритвою целься!
Пусть звонит обо мне
твое правое сердце, в правой, бишь, стороне.

2003

*  *  *
Поранюсь, порежусь
о сонный осот,
о раннюю свежесть,
о сини высот,
о сирый осинник,
о крылышки птах.
И вовсе не сильно,
но больно-то как...
Как будто на росстань
пора повернуть.
Как колет мне острым
под левую грудь.
Поранюсь, покаюсь -
вина есть вина-
тебе, белый аист,
тебе, тишина.
Я жил и транжирил
казну своих дней,
я плавился в жире,
каких-то идей.
Какие-то числа,
химеры во мгле...
Но я разучился
ходить по земле.
Ломался я в позах,
запутывал след...
Вернись в меня, воздух,
вернись в меня, свет.
И вспомню до рези
в усталых зрачках
туманные взвеси
и солнце в ручьях.
Ты, жимолость, жалость
и нежность моя,
чтоб сердце разжалось-
впусти острия.
О воды, о стрежни,
о хвою в бору
поранюсь, порежусь...
запомню...
замру...
Порежь меня, поле
заросшей межой.
И больно...
И воля...
Живой я.
Живой

2003

*  *  *

-Прощай...
-Прощай...
-Прощай...
Я повторял на вдохе.
Отпущена дороги
гудронная праща.
Потоком дней черты
твои сотрет земные,
но вечны позывные
любви и чистоты.
Нам выпало совпасть,
в словах, прикосновеньях,
как в легких дуновеньях,
нам заменивших страсть.
Быть вместе не дано –
не так монета пала.
Но и того не мало,
что не утолено.
Я буду слышать весть
через года и версты-
как хорошо и просто,
что ты на свете есть.
И потому не меть
судьбу мою кручиной,
будь навсегда причиной
желанья жить и сметь.

1984/2003

 

Песенка для Светланы

На заре - сизари и сирени запах.

А ты, ночь-зАморочь, уходи на запад.
Что кoпАть, кто неправ...
вот бы...
если б...
кАбы...
Я планетку прибрал- вырвал баобабы.
Муравьиные львы наших бед и злости
врылись в дальние рвы иль исчезли вовсе.
В окно спальни твоей зеркальцем мигаю.
Выбегай поскорей! – тонко намекаю.
Будем блики ловить, улыбаться будем
и улыбки дарить всем хорошим людям.
Мы пломбир будем есть яблочный, клубничный.
И числа будет несть радостям различным.
Чудеса впереди чУдные случатся.
Поскорей выходи счастью обучаться.

2003

 

Май

Какой сегодня ветер во дворе!

Кто обвинит в нем май – не ошибется.
Глядите-ка, полуденное солнце
горит на нем, как шапка на воре.

Развешивает женщина белье.
А ветер ее ситцем облепляет,
как пестрою пыльцою, и влюбляет
ленивых доминошников в нее.

Им выпить бы – да нету ни рубля...
Глядят на чистоту ее полотен,
мечтающих в замедленном полете
стать парусом иль гюйсом корабля.

Тоска в мужских неласковых глазах.
В карманах тает на закуску сало.
А в жизнях их не будет Кюрасао,
не ждут их на ванильных островах.

А будет жизнь им кадыки тереть,
тяни ее - для  пирамиды глыбу.
И «пусто-пусто», стало быть, и рыба!
И хоть бы рубль...
Невмоготу ж терпеть!..

И к небу поднимается рука,
святая от усталости и пота.
И вешает на след от самолета
большие кучевые облака.

1984/2003

 

*  *  *

Маестро, вальс!

Раз-два-три...

Воздух маслян сегодня – хоть мажь на хлеб,
небо много небеснее прежних неб.
Коль не мажется воздух,
тогда нарежь!
«Неб»- неправильно?
Брось ты –
подумаешь!..
Для тебя я скажу хоть и «небеси»...
Ты пальто больше черное не носи.
А наденься в какой-нибудь синтепон,
и пусть будет каким-нибудь синим он.
Что-то нынче мне так хохочется,
не умею сосредоточиться,
хоть я к этому – все усилия...
Ну зачем все такое синее!
А давай мы с тобою - в «пассатике»
перекатимся к лесу-садику.
Там, где речка и горки, и небеси,
там, где жаворонки и чибисы,.
погуляем, подышим, послушаем
воздух масляный этот покушаем.

Ой, весна ты нас ополаскивай!
И поласковее, поласковей!
Ивой тонкою нам на ветру кивай.
Обволакивай нас, обволакивай!
И на солнце посмотрим, зажмуримся.
Будем жить еще!
Будем!
Сбудемся!

2003

 

Математика

Все казалось ординарным.

А теперь вот – хоть распнись...
Как абсцисса с ординатой
встретились и разошлись.
Встречи той неповторимость
вспомню я и озарюсь –
все, что было прежде,-минус.
Все, что было после,-плюс.

*  *  *

Зое

Любимая, какая ночь сегодня...
Ты спи, твой сон покараулю я.
Спи, лучшее создание Господне,

единственная женщина моя.

Сегодня ночь, как будто перед сглазом.
Так тихо, так безлунно-высоко.
Бьют родники расплавленным алмазом,

и в Млечный путь втекает молоко.

Не воет зверь, не вскрикивает птица,
я запретил им выть или кричать.
Пусть сладко спит моя императрица,
и потому, пожалуйста,-

молчать...

Я знаю, что меня ты не разлюбишь,
но зная это, все равно боюсь.
И хоть аминем беса не отбудешь,

но я, на всякий случай, помолюсь.

Пусть ангелы витают у подушки,
пусть шепчут, помогая мне в мольбе.
Я горло завязал своей кукушке,

чтоб не гадала больше, чем тебе.

Нет шума человечьих поселений.
Молчат потоки, ветры и моря...
И спит в большой умолкнувшей Вселенной
единственная женщина моя.

*  *  *
Все убого, напрасно, нелепо.
Кокнул зеркальце злобненький тролль.
Луг мой летний, похожий на небо,

Не хочу я учить свою роль.

Не хочу ни любви, ни надежды-
Упаду и закрою глаза.
Успокойте меня и утешьте,

Травяные мои небеса.

Я парю в луговом поднебесье,
Звезды бьют из-под пальцев моих,
завершая изгнание беса, -

незабудки волос вероник.*

Посекла мою жизнь насекомость.
Оси сломаны в жизни моей.
Унеси меня, луг, в невесомость.

Укуси меня, друг-муравей...

*Волосы Вероники-созвездие такое

*   *   *

Суета бесполезная
стала дальнею, давнею.
И живу возле леса я

в доме с белыми ставнями.

Захожу выпить водочки
то к Ивану, то к Осипу.
И катаюсь на лодочке
по осеннему озеру.

Ярок свет лучевых полос

в зарастающих вырубках.
Будто долго мне плакалось –
да все черное выплакал.

Тишина здесь посеяна

неземная, нездешняя...
Ой, вы клены осенние,
звездолеты сгоревшие.

Эти ветры октябрьские

гонят листья по просеке.
А душа моя рабская
тихо к Господу просится...

 

Первый снег

Первый снег...

Иду, гуляю,
улыбаюся умнО.
Будто я сегодня знаю,
что и знать-то не дано.
Посижу на стадионе,
где футбольная игра...
Не паснут в мое сегодня
из мальчишьего вчера.
Поплутаю в старом парке,
там еще чадит листва
с горьким привкусом заварки
чая, чуда, колдовства.
Согрешу против минздрава
на скамейке закурю.
Синеватый дым отравы
поплывет по ноябрю.
И к мечтаньям расположен,
неожиданно сочту,
будто жизнь начаться может
начисто.
Начистоту.

1985/2003

-------------------------------------------------------------

 

Завтра

 

 Завтра будет тепло.
 (из прогноза погоды на

                                        13мая 2003года по Литве )

Завтра будет тепло. Завтра будет легко и спокойно.
Будут реки струиться, как время из божьей горсти.
Будет небо высокое – место для колокольни.
Будет все, как положено, течь, обретаться, расти.

Завтра будет любовь. Будет ласка сочиться из пальцев.
Будет нежность от губ отрываясь, слагаться в слова,
незнакомо родные, как лица пришедших скитальцев,
где-то в дальних пучинах искавших свои острова.

Ко мне мама придет - одинокою ланью из леса...
Эх, Нико Пиросмани, лишь ты знаешь эти глаза...
Да, седею, все верно. Ребро и наличие беса.
Только мама поймет, что не бес это, а небеса.

Cоберутся друзья. Даже те, кто стал плотью земною.
Пусть в иных воплощеньях , неузнанных теми, кто жив.
Над сенной лихорадкой судЕб, над остывшей золою,
встанем в рост и натужимся всеми остатками жил,

продолжаясь друг в друге и в жизни, и в том, что за нею,
мы еще отчебучим, отбросив занудную роль!
И в прыжок затяжной, и в крутой бейдевинд мы сумеем,
и по самому краю, в «девятку», летс гоу рок-н-ролл!

Завтра будет светло.Не случатся измена и кривда.
Будет просто, как надо, как дОлжно и как суждено.
Полночь близится. Скоро - и крылья, и парус, и рында...
А сегодня все кончено. Прожито. Завершено.

*  *  *

Когда того потребовали даты,
был осенью захвачен городок.
И дерева, как пьяные солдаты,
Шумели и качались у дорог.

По городку, оставленному летом,
Я взад-вперед слонялся не спеша.
В моей душе, как и в местечке этом,
стояло ощущенье грабежа.

Здесь был костел, шедевр архитектуры
какого-то столетья , и еще
развалины льняной мануфактуры
светили тускло красным кирпичом.

Был парк – остаток панского маёнтка...
Как хорошо здесь было бы вдвоем...
И девочка с глазами жеребенка
Кидала листья в темный водоем..

А вырастет она и будет письма
бросать в молчанья черные пруды.
И будет умолять кого-то - снись мне!
И что-то создавать из пустоты.

А сторож спички шарил по карманам,
Чтоб листья жечь, чтоб погрузилось в дым,
как в зелье, запрещенное кораном,
все, от чего становишься седым.

И я просил кого-то в небе - рAтуй!
Но этот кто-то мне не отвечал.
Он по небу, заведуя парадом ,
куда-то журавлей перемещал.

Я сам себе судом был бесполезным,
но что-то все ж доказывал судье.
И говорил со сторожем нетрезвым
о женщинах, политике, судьбе.

В беседке мы общались с ним, на фоне
разора, поражения, утрат.
Глаголов, сослагательных по форме,
кружился между нами листопад.

И мы –таки освоили пол-литру,
закусывая салом и лучком,
и подмешали в осени палитру
тоску, произносимую молчком.

*  *  *

У причала в ночной кафешке
я пью чай и ем пирожок.
Не хочу уплывать, конечно,
только слышу в себе рожок.

И паром подпевает басом,
неуёмно стремясь сюда.
И стаканчик мой одноразов.
И не чай в нем – одна бурда.

Шепот, клёкот влюбленной пары
через два от меня стола.
Хорошо им – у них фанфары
или даже колокола.

И паром не для них придуман.
И причал этот не для них.
Я был тоже когда-то юным,
но недолго - пожалуй, миг

Кот сидит и всем видом кажет-
мол, я индифферентный кот.
Но с тоской провожает каждый
он кусок пирожка в мой рот.

А меня все зовут оттуда,
где давно большинство людей.
Но я не поплыву, покуда
всей бурды не допью своей.

Эй, котяра, лови кусманчик!
Повод есть порезвиться - ведь
одноразовый мой стаканчик,
еще полон почти на треть.

*  *  *
Я узнал тебя по шевеленью
в своем горле трудного комка.
Или догадался, не умея
опознать совсем наверняка

Все же это ты была, стояла,
как стоят, кого-то проводив,
слушала гудение металла,
колокольной музыки мотив.

Эй, маэстро, маг в музейной башне!
Расстарайся, я прошу, смоги!
Чтобы стало радостно и страшно,
как заплыв на глубину реки.

Чтобы летний закачался воздух
и стекла с нас времени вода,
чтоб друг в друге нами был опознан
тот, кто светит нам через года.

Но поет железный голос чуждо.
И ничто в тебе не задрожит.
И менять мотив уже не нужно.
Поздно, на мгновение, на жизнь...

Ночью мотылек случайный в доме
крыльями о лампу застучит.
Выпущу его в окно, ладони
легкая пыльца посерербрит.

В темноте он канет, зарябившей
запертым за стеклами огнем.
Ты - мой мотылек, посеребривший
сердце и царапинки на нем.

1984/2003

 

Осень

1
Над осенней улицей ноют провода.
Зябко даже лужицам – морщится вода.
Дождик мелкий сеется . Я скажу дождю:
Знаю тебя, серенький, дождик-дежавю.
Из соседней булочной запахи сладки.
В горлах переулочков кашляют шаги.
Были нуворишами улиц дерева,
обернулись нищими –драны рукава.
Никуда не денешься – уж таков финал.
Мечет, мечет денежки дворник в самосвал.
Ткется струек- трещинок на стекле узор.
А в кабине женщина – стало быть, шофер.
Чудное видение - сонные глаза,
Спи, нажав сцепление или тормоза.
Спи, листвы владычица, спи, осенний эльф,
пусть в колеса тычется глупый спаниель.
Спи, моя хорошая, а я погрущу
и тоску по прошлому в листья погружу.
Вспомню образ девичий, встречи и слова...
В ранке недолеченной – ниточки из шва.
Погрущу, что сталося, да не так, как след...
Преобразовалося в неизбывный свет.

2

Вот что я, убогий, думать смею –
и о том поведаю тебе,-
землю Бог придумал перед смертью.
Он ее придумал в октябре.

Чтобы в этом гибнущем чертоге,
в этом шелушенье золотом,
человеки думали о Боге,
и смотрели на небо при том.

Чтоб слеза им зрение травила,
как родник - накапавшая нефть,
когда стаи птиц непоправимо
из небес вытягивают нерв.

Чтобы рвали души эти люди,
глядя на безумный листопад,
на его стекающие слюни
меж зубов-балясин балюстрад.

Чтобы знали - кончиться придется
(не придумать им от горя зонт),
вот и охладившееся солнце
падает, как лист, за горизонт...

Бог с кончиной всех провел, как шулер,
помирать-то Богу не к лицу...
А октябрь по-прежнему бушует,
словно скорбь по мертвому творцу.

3

 

Сорок шестая неделя.
В этом нелегком году
Птицы давно улетели
маяться в южном чаду.
Мы не успели напиться
щедрым и добрым теплом.
Сорок шестая седмица
мнет что-то в сердце моем.
В опустошенном объеме,
в черных скелетах дерев
ветер, виновный в погроме,
воет в тоске, протрезвев.
В трудной успенской печали
спрятался дачный массив.
Где они - буйства зачатий,
плодоношения взрыв?
Где тех тычинок жеманство
в ярких кругах лепестков,
пчел хоровод и шаманство
с бубнами крыльев жуков?
Где она, та медоносность,
мушек цветных перепляс?
Луга ромашковый космос
все свои звезды растряс.

1984/2003

 

Перед грозой

День жарок был, тягуч.
А вдалеке был рай.
Там темным краем туч
был срезан неба край.
Там кашеварил гром,
в свои посуды бил,
и ливень под углом
там полосы чертил.
Плыл воздух и дрожал.
Пересыхал фонтан.
День был завернут в жар,
как в мутный целлофан.
Сквозь маревую дрожь-
сквозь муть ее слюды
смотрел я – ты идешь
по миражам воды.
Казалось, через миг...
вот-вот...
теперь...
уже...
дождь высыпет на мир
алмазное драже,
И змеи сточных труб
под бурой ржавью кож
ткань паутин порвут,
и выдохнется дождь!
Давай – как из ведра,
Ударь же - исполать!
Пора, мой дождь, пора
поить и утолять!
И ты возникнешь близ -
пройдя сквозь струйный ток,
мой дождевой каприз,
промокший ангелок .
Замедлит время ход,
почти забудет течь.
И молния – как год,
И гром – как Бога речь.

...Гроза прошла вблизи...
Жизнь как песок в следы.
И не было грозы.
И не настала ты.
А я все вдаль гляжу.
Хоть что тут торопить?
Напрасно ждать грозу...
Не пить...
Не утолить...

1984/2003

 

Август

Вот , браток, и месяц жнивень.
Влажная теплынь.
Что ты ждешь? Не будь наивен –
жни свою полынь.

Не взойдет из плевел жито,
что сажал – коси.
Что прожито, то прожито.
Господи, спаси.

Август, август.Все три Спаса -
щедрая страда.
Бьется, бьется тик у глаза.
Жнется лебеда

Мед и яблоки, орехи,
пруха без трухи.
У меня же лишь огрехи
да еще грехи.

То гордыня – как икота,
то впадаешь в ложь.
А бывает, что кого-то
нехотя убьешь.

Не совсем, не до мокрухи
и статьи УК.
Но испачкал-таки руки -
хватит для греха.

То растрата, а то кража –
мелочь, ерунда.
То ли лажа, то ль не краше.
Лебеда-беда.

Престо, престо, очень престо -
зерен в землю бой.
До чего смешно и пресно
сжатое тобой.

Упаси меня, мой август,
Спасами молю.
Влей хоть маленькую радость
в душеньку мою.

Моет ливень, моет ливень
яблоки в траве...
Месяц август. Месяц жнивень...
Аутодафе...

 

Светлане

Хочешь – я буду рукой,
знающей только «дать».
Хочешь – я буду рекой,
чтоб камни в меня кидать.

Травой, хочешь, стану я –
шелковой постелюсь.
Ты упадешь в меня
и выплачешь свою грусть.

Хочешь – я буду мрак,
чтобы во мне светить.
Хочешь – я буду враг,
чтобы меня убить.

*  *  *
Пусто, пусто в мире.
Длины с высотой
множь как хочешь шире-
а объем пустой.
Дело на закате.
И рояль в кустах.
Музыка в затакте
врет, что будет такт.
Хоть кидайся с мола –
накатись волна!
У меня крамола.
Нежность у меня.
Дело-то у моря.
И к тому ж отлив.
Чистая умора.
Как мальчишка влип.
Положивши морду
на кулак щекой,
наблюдаю воду,
грустненький такой.
Нежности объекту
не отдам секрет.
Ей в мужском объедке
интереса нет.
Пустота. Кромешность
насквозь мокрый плащ...
А со мною нежность –
ласковый палач.
Думаю о всяком.
И горчит слюна.
Тянет, тянет вакуум
душу из меня.

*  *  *

Я хотел бы родиться у теплого моря,
в стране, говорящей "амор" иль "аморе",
на том белом от солнца земном пространстве,
где все то и дело говорят: «Эсперанса...»
Где виноградники стекают по склонам Сьерры,
где шампуром забивает быка торреро,
а то бык втыкает рога торрере в жопу,
чтоб не махал тут красным половиком и просто чтобы...
Там все говoрят : «Патриа» . И еще говорят: «Либертад».
Стреляют из револьверов друг в дружку и идут собирать виноград.
В стране той тепло, там можно лежать и лениться.
А можно еще в кухарку дона Алонсо влюбиться.
Она бы меня угощала текилой и прелестями своими.
И говорила б : «Аморе» и колыхала вымя.
Там у окошка сидит полковник, растекшись по подоконнику,
скучает, потому что никто не пишет полковнику.
Всех, кто ему мог писать, он уже застрелил и говорит : «Каррамба!»
По вечерам там все танцуют танго и румбу, и, конечно же, самбу.
Там можно спать в гамаке, смотреть на небо и не работать.
Пить текилу и кальвадос и на тамошней фене ботать.
Есть чили с красным, жгучим, термоядерным перцем.
С кухаркой поспать...А Изабель отдать свое печальное сердце.
А забрать у нее невинность. Все равно заберет ведь кто-то.
Так лучше уж я, чем дебил Альварес с районного винзавода.
Там колокольни колышат тяжелого звона колосья.
И падре там говорит «спиритус сантис» ( он не пьет кальвадоса).
И снова спать в гамаке теперь уж до самой смерти.
Придет брат Изабель с револьвером и скажет: « Муерте»
И ты увидишь, как с неба падает хлопок или клочками мех.
И кто-то в черном стоит, смотрит в небо и произносит : «Снег...»

*   *   *
Ночь тиха, как забвенье.
На полнеба луна.
И сияют мгновенья,
как слюда в валунах.
Ты со мной...
Ты такая ...
Целовал бы следы .
И ты входишь нагая
в сон озерной воды.
К теплоте твоих линий,
словно к чуду Творца,
льнут кувшинок и лилий
травяные сердца.
По сердцам их- монетам,
прикрепленным ко дну,
и по лунному свету
ты плывешь на луну.
Возвращайся скорее
из озерного сна,
и я все отогрею,
что застудит луна.
Соберу я губами
звезды с кожи твоей,
и кипит пусть над нами
пламя лунных морей.
И сквозь губ онеменье
еле выдохну я
эти местоименья,
этот стон:
-Ты - моя...

*   *   *
Суметь бы, суметь все допить и допеть,
доплыть, доползти, добежать, долететь.
Не саван свой шить, не сколачивать гроб –
стремиться, спешить , вылезать из чащоб,
тащить из трясины свои сапоги,
уйти из капкана и от западни.
И против течения выгрести смочь.
От немочей липких отбиться и порч.
И чтоб не бояться хлестнувшей возжи.
Без кожзаменителя вместо души.
Без третьих позиций, без поз, антраша.
Любить - так любить, обжигаясь, спеша.
Грешить - так грешить, а шалеть -так шалеть.
Чтоб пред красотою оторопеть.
Без искариотова чтоб серебра.
Без жалкой и мелочной мести раба..
Допить, что налито, и песню допеть...
Довыть, долюбить, дострадать, дотерпеть...

 

---------------------------------------------------------------------------

 

Молитва

 

Молитва

Червь озлобленья мне сердце обвил,
в мыслях и чувствах – пустыня и порча.
Но все воюю и ранюсь, и корчусь...
Господи!..
Господи!..
Дай мне любви...

Ядами травлен. Рентгеном исшит.
Трачен брехнею. Кругом поднадзорен.
С воздухом, с почвой земною поссорен
до отрицанья возможности жить.

В море беспамятства, лжи и тщеты
как нужен мне хоть глоток упованья –
участь и честь человечьего званья
больше кромешной моей нищеты.

Труднoe дело – увидеть суметь
сущего суть в проявленьи мгновенном,
гений Творца даже в слабом и тленном.
И принимать,
и любить,
и жалеть.

Господи!
Я уже столько убил.
Верить?
Не верю...
Надеюсь?
Не очень...
Кукиш в кармане и на сердце осень...
Но всею кожей взываю:
- Любви!..

1989.

*  *  *

Когда уносит осень птиц, и мне, как птице, –
так хочется перенестись, переместиться.
Да и без них накатит стих, не в лад сезону,
сбежать бы из узилищ сих в иную зону
от длинных тем, от глины дел, что мнешь, сутулясь,
от мутных душ и душных тел, недужных улиц.
Из мира, где деньга и пот, где лямку тянешь,
чтоб этот бутер, этот брод, и чтобы глянец,
где суета и словеса, и боди билдинг,
и где свирепствует попса, ибо дебилдинг.
Куда-нибудь к подножьям гор, или в пампасы,
где в небесах и чижик горд – эль кондор паса...
На горы, в щели их, пазы, – от всей бодяги-
туда, где правильны козлы, и яки всяки.
Хоть в самоедские снега, хоть в Аппалачи -
от жизни сучьей навсегда к чертям собачьим...

Но ты свободен - не сопи, глотай таблетки-
лишь только в выборе цепи и формы клетки.

*   *   *
                    А. Брятову

Упала температура.
Октябрь от тепла устал.
Темперой мутной утро
закрашивает астрал...
Закрасило - и разлился
негреющий, мглистый свет.
А жизнь вычитает листья
из суммы своих примет.
По вотчинам предпокровья
соль инеевых остуд.
Небесные неудобья
последние гуси мнут.
И дудки тех птиц в высотах
проводишь, дышать годя...
Потрогай, душа-босОта,
небо, как в пруд входя.
Во всем семена отравы.
Все видится, как впервой,
или - у переправы
куда-то за край земной.
Мир в амок осенний сорван.
Ну а в тебе самом
врачам неизвестный орган
торопит, зовет паром...

Человек

Я сбросил бога
и груз раба.
Все – не убог я!
И без горба!
Кричу в угаре:
-Я жнец и швец!
И вовсе – царь я!
Вообще – венец!..
Таким вот фертом.
И – ручку в бок.
-Я, бывший смердом,
сам нынче бог!

Божу, владычу.
Не жжет престол.
Не пальцем тычу-
кажу перстом.
По силы праву
имею сметь
судить и править,
и сеять смерть.
И что там ружья-
молчит душа.
Бьет равнодушье
верней ружья.
И шибче магий
наводит сглаз
чернил с бумагой
простая связь.
Как страус прячет
башку в песок,
в бумагу прячусь,
в суконный слог.
Влагаю в сметы,
в размер деньги
лесные смерти,
беду реки,
болезный воздух
и язвы недр-
на все я создал
цену и метр.

Я все уважу,
все покорю,
все одомашню,
прижму к ногтю,

...И вот порядок.
И вот итог –
промежду грядок
ряды дорог,
тучнеют хряки
и прочий скот,
и с неба пряник
свисает в рот.
Я в космос прыгнул
и среди звезд
вписал артикул,
размер и ГОСТ.
Все сплошь пластмасса
и керосин.
И все прекрасно.
И я красив.
Весь мир сверкает,
блистает весь...
Тоска какая.
Хоть в петлю лезь.

1989

Не ной, мое сердце...
Тужи – не тужи.
Проиграно.
Мизер наш ловлен.
Орешник червовые мечет тузы,
и ветер их носит над полем.
Я тоже разбрасывал сердце свое
кусками жалельных заплаток.
Не время ль тебе, дорогое рванье,
слегка успокоить остаток.
До крови рябиновых стылых кистей
и серых наркозных печалей,
до сукровиц розовых, черных костей
мир лиственных рощ измочален.
Все было не так и не в такт, и не в масть.
Ставь птички в расходные графки.
Уносятся птицы к теплу басурманств,
к покою и шелковой травке.
А нам оставаться, а нам пропадать,
цедить нашу горечь солОво,
лакать этот солод, cвободу глотать
в краю, где едома солома.
А нам от последней любви замерев
(не смолкни, тик-такай в запястье)
учиться у этих осенних дерев
последствиям искренней страсти.
Не бойся сорваться в заклиненный юз
и не убоись истереться -
стучи, забубенный влюбленный мой туз!
Не бойся любви, мое сердце!

 

В сентябре

Мое лихо поутихло –
перебил чем-то я.
В тихом тике паутинка
переливчатая.
А из облачной из джонки,
что рассохлась, видать,
солнце сыплется, как пшенка, -
благодать, благодать.
Перебил тоску я,плюнул –
грызть себя да копать.
Чуть повою в полнолунье
и замолкну опять.

А в озоне слышен порох –
уток бьют мужики.
Спаниелька – сучий потрох-
испугался реки.
Не несет он селезненка,
что упал в камыши,
брешет жалобно и звонко –
от души, от души.
Ну а нам с моей хорошей
так молчится легко.
Я мурлычу с глупой рожей
песню про Сулико.
Сладким ядом поздних ягод
тешим мы языки.
Хорошо быть травоядным
в эти чудо-деньки.
Мы гуляем по тропинкам
ты идешь впереди.
Над тобою паутинки...
Хорошо, Господи!

Но внезапно протрезвею...
А тебя-то и нет –
не подвластно ротозею
твой удерживать свет.
Посередке небосвода –
мои тонут глаза.
До небесного ОСВОДа
докричаться нельзя.
Поболишь в моем помятом
и погнутом ребре...
И опять возникнешь рядом
в сентябре, в сентябре.

 

Текла Швянтойи*

И было лето. И было утро.
светло, лазурно.
Все было в мире легко, нетрудно
и все разумно.
Река ШвянтОйи струилась плавно
и равномерно.
Все было важно, все было главно,
все было верно.
И шмель гудящий, и ужик скользкий,
и птах парящий
не мыслью были в усталом мозге,
а настоящи.
Чешуйки, шерстки, цветы, коренья
волокна, нити –
все отвечало предназначенью,
делам, планиде.
Кому-то - когти, кому - копытца,
кому-то -крылья.
Кому быть ловчим, кому ловиться –
успеть в укрытье.
И совершались в одно мгновенье
легко и чисто
кровопусканье, кроветворенье,
любовь, убийство.
Все было свито в узлы, узоры,
круговороты
воды и праха, семян и сора,
судЕб, свободы.
Бессонье с дремой, покой с движеньем -
все было равным.
И совершалось плодоношенье
назло потравам.
И было лето. И было лепо.
И день погожий.
Текла Швянтойи полоской неба,
слезою Божьей.

*ШвянтОйи - река в Литве (вернее, даже две реки с одинаковым названием, одна - приток Нериса, другая впадает в Балтийское море в поселке с одноименным названием, в данном случае речь идет о притоке Нериса).Швянтойи в переводе Святая. В них крестили Литву

*  *  *
Помилуй, Боже, и спаси
ты чад своих, с рожденья сирот,
на неприкаянной Руси,
где все навыворот, навырост,
где каждый мал и каждый сир,
где каждому даны, как схима,
простор, что так невыразим,
любовь, что так невыносима.
Где каждый сразу - раб и царь,
где бел бычок и стать особа,
хоть ты надеждою мерцай,
как бочажок среди осота.
Помилуй, Бог, своих овец,
сбежавших в поисках благого
куда-то на другой конец
большого пастбища земного.
Всех брошенных под перекрой
одной шестой в другие дроби
своею милостью прикрой,
стыдобной тяжестью не горби.
Повязанным на языке,
на том, что мама мыла раму,
на том, что в каждом тупике
подозревааем выход к храму -
всем нам - кто соль и кто сырье
недоброй матушки-России,
дай сил, Господь, любить ее
и не извериться в бессильи.

*   *   *
Июль.Жара.Не продохнуть.
Свернуться в кокон...Выждать...Выжить...
И время, словно губку выжать
до свежести какой-нибудь.
Пот каплет с лип, стекает с лиц.
Сам, как в руке леденчик, липок.
Влачишь себя среди улыбок
мальчишек и отроковиц.
Они еще в другой среде,
легки, как в омуте плотвички.
И рАдужны их роговички.
И смех – как блики по воде.
А ты, скребущий свой сусек,
насущный хлеб соображая , -
всего лишь выгнанный из рая
угрюмый потный человек.

 

Послесловие

Помню - в летнем сумраке в комнате под крышей
мы с тобою умное послесловье пишем,
послесловие к любви. По законам жанра
тонут наши корабли – капитанов жалко...
Заплывают рыбками в гибнущий кораблик
слезы твои липкие, как гуммиарабик.
Не могу не верить им, только не приклеюсь,
хоть и больно бередим то, что не сумелось.
И ни оторопь, ни страх не висят меж нами,
громко цокает в часах нетопырь когтями.
Мы копаемся в золе, всяком окаянстве.
Ты на самой на заре говоришь:
- Останься...
Если б раньше позвала! Если б только, если...
Перегрыз бы удила, оторвался с песней.
А теперь на теле всем – брачные печати,
и над яслями с овсом головой качать мне.
Я жену свою люблю,и не быть измене –
растворяться кораблю с черной грустью в вене.
Не могу я , как с любой, как с ничейным телом.
Не могу свою любовь пачкать адюльтером.
Драгоценный человек, девочка-шляхетка,
для тебя во мне навек лишь грудная клетка.
Мы дожили до зори, до последней строчки.
Мы теперь как пузыри – только оболочки...

*  *  *

Послушай-ка, ностальгия...
Зачем нужен дождь твой здесь?
Ногти свои стальные
в сердце мое даждь днесь?
Из-за твоих подсказок
рискую на вираже
вовсе слететь с салазок.
А может, слетел уже.
Вот ведь - стихи сжигаю.
Красный огонь кормлю.
Тоска моя ножевая.
Больно еще люблю...
Горите стихи, кукожьтесь!
Вам не для кого звенеть.
Лучше уж обескожусь,
нежели буду петь.
К той, для ушей которой
явлены вы на свет,
транспорт такой не скорый,
верней, его вовсе нет.
Обставил все важно так-то
водка, магнитофон
(лакает орган токкату,
словно ручной дракон).
Дождь барабанит в окна.
В камине стихи горят.
Не помогает водка.
Лучше бы сразу - яд...

Тоска , отсекись, отсейся,
прочь - на стрелы полет.
Оставь ты в покое сердце...
Может быть, заживет.
Теплые дни настанут.
крикну в лесу:
- Ау!
Эхо ответит:
-Аут!-
голосу моему.

1984/2003

*  *  *
Я спокоен, я спокоен.
Нету стрел, и порох сыр.
Я покоя удостоен,
ибо всем по горло сыт.
Надоело быть готовым –
то-то мне укажут путь
то ль к свободе, то ль к оковам,
то ль еще к чему- нибудь.
То ли кровью поделиться
со всей тундровой мошкОй,
то ли спятить, то ли спиться,
то ли с крыши - вниз башкой.
Никогда не верил в Бога-
быть рабом? не так и слаб-,
а возьми с любого бока –
да с любого бока раб!
Я спокоен, устаканен,
и захочешь – не проймешь.
Ай да я, лежачий камень,
под меня не затечешь!
За невыдухнутость песни
(выдыхать мешала злость,
а теперь уже, хоть тресни,
вместо песни -килькин хвост),
за нечаянность предательств,
в спешке, нервах, беготне,
сбросил с крыльев черный аист
свою краску в сердце мне.
Если что-то и имелось
там, где быть должна душа,
истомилось, изболелось,
не осталось ни шиша.

1988/2003

*  *  *

Хлещет дождь на Укаяли.
Да у нас не лучше гнусь.
И душа, как мышь в рояле,
гулко гложет свою грусть.

Не просохнуть, не согреться.
Сердце водоросли рвут.
Ой ты, сердце, мое сердце,
мой печальный субпродукт.

Неохота стало драться
даже с лучшим из врагов.
Мне б податься в травознатцы –
чай попить из сорняков.

От того, быть может, чая
из цветочков и стеблей
хоть немножко б полегчало –
меньше б думал о тебе.

Дождь идет на Ориноко,
сельву струями лупя...
Ничего, что одиноко.
Просто плохо без тебя.

*   *   *
Cпасибо тебе, любовь,
за то, что не понарошку.
И даже коль на убой –
но выбрал твою дорожку.
За рай на изнанках век,
за сладость твоих мурашек,
за то, что не как у всех,
за то, что легко и страшно,
за то, что нет больше зим,
за то, что цветут черешни -
о, мой Иерусалим,
вербная моя нежность!-
за то,что сметаю прах
мелочного порядка-
ежели и неправ,
то все равно ты правда!-
за то, что схватил крючок
с задором весенней рыбы,
за горький мой табачок
спасибо, любовь, спасибо!
Спасибо, любовь, я твой.
Радуйся же улову!..
За небо над головой,
за небо через Голгофу!

-------------------------------------------------------------------

 

 Когда оглянешься...

 

Зима пришла так вдруг, так сразу
(хотя, казалось бы, и в срок)
по ранам осени, по грязи
на язвах выбитых дорог.

И снег пошел, сначала редок,
ложась на землю, на бетон,
на скрюченные пальцы веток
стерильным тоненьким бинтом...

А вот и густо закружился,
захлопотал он, ворожа,
над исстрадавшеюся жизнью,
как сердобольная душа...

Расслабься, братец мой, утешься,
довольно маяться виной,
все милосердно скроет снежный
и нежный ветер ледяной.

И очень многое не спелось,
и что-то причиняет боль,
но снег –сиятельство и светлость-
все это скроет под собой.

Увидишь -пусть обманет зренье-,
когда оглянешься на след,
одни лишь светлые мгновенья,
как будто был там только свет...

***

Одиноко мне в толпе,
как жирафу на Памире.
Я скучаю по тебе,
будто душу прищемили.

К пункту А из пункта Б,
жилки красные на карте -
моя кровь течет к тебе,
так и вытечет по капле.

***

Возвратиться мне бы
на лесной кордон,
где стекало небо
с изумрудных крон.
Где в кривой избушке
целых десять дней
жили мы с подружкой
милою моей.
А туманы сини
и легки, как сон.
У подружки имя...
Впрочем, без имен...
Возносили сосны
стройные тела.
И душа соОсна
с соснами была.
Видели с обрыва -
речка широка,
в ней играла рыба,
жерех жировал.
Танцевали цапли,
шеями сплетясь.
Дождевые капли
падали, светясь.
Приходили лоси
и склонялись ниц,
и роняли слезы
с бархатных ресниц.
Бабочки-пoденки
падали на плес,
чтобы всплыть в потемках
отраженьем звезд...
А река - в барашках,
где порог крутой.
А рука - в мурашках
под моей рукой...

Что-то совершаю –
все не так кругом.
Как вокруг ни шарю –
покати шаром.
То мне кот наплачет,
то не свистнет рак.
Так или иначе –
только все не так.
Плоский, как картонка,
этот белый свет.
А того кордона
на планете нет.

***

"Белый снег валит, валит,
Завалил межи...
День - какой-то инвалид,
Еле-еле жив."
(Владислав Сергеев)

Снег идет, валит, валит
третьи сутки ошалело .
Я, отдельный индивид,
не приемлю это дело.
Но забыл узнать февраль,
упустил, как видно, в спешке
невеликую деталь -
мненье мающейся пешки,
сажу звездного костра
вытряхает из зенита.
он настроен на астрал,
что ему до индивида.
И немыслимо бела
оседает в виде снега
тел космических зола,
что февраль сметает с неба.
Дворник, потный звездочет,
материт, сопя утробно,
этот редкостный почет –
млечный путь торить в сугробах.
Да и как тут не сопеть,
коль до колик надоели
снежный прах кассиопей
мерзлый пепел водолеев.
Холод выстудил мозги.
Я уже не помню лета.
Все дороги – в тупики.
Нету в снежном брутто нетто.
Вброшен в эту круговерть,
я набит зимой по ноздри...
Мне б до терний дотерпеть,
пробираясь через звезды...

***

Память спутала, смешала
лица, встречи, голоса -
что-то в уши надышала,
чем-то брызнула в глаза.
Все она соединила-
холода, капели, жар
с желтой смертью хлорофилла,
то, что сеял, с тем, что жал.
Правда – свойство сей секунды
в том, что было, правды нет.
Лги мне, память, чтоб нетрудно
жал на плечи белый свет.
Пусть текут из тьмы процессов
мозгового вещества,
как из колбы Парацельса,
эликсиры волшебства.
Чтоб казалось -
в самом деле,
было все в судьбе не зря –
ливни, пристани, метели,
цепи, мЕли, якоря,
что любовь несла на крыльях,
не болела в ретивОм
и что я всегда был в силах
за добро платить добром,
что всегда свободно плылось
вдоль кисельных берегов,
бить челом не приходилось
в кабинетах дураков,
Что не шибко я умножил,
на земле запасы зла...
Что немного ты, быть может,
все же правдою была.

***

"По воскресеньям дожди.
Серое время печали.
Сердце кровоточит,
будто его распяли"
(Н.Гильен)

А вот и дождь как раз.
Все точно по Гильену.
Ей- ей, начну сейчас
бодать башкою стену.

В морях живет треска,
плывет, куда попало.
А у меня тоска –
как рыба-прилипала.

Хоть существую вне
америк иль японий,
но все ж - в чужой стране,
как хрен среди бегоний.

Сижу невыездным
в европовом приямке,
мне глаз не выест дым,
что сладок и приятен.

Моих санта-марий
не ждите на Гаити.
Я сам их уморил,
пустил на дно в корыте.

Хоть плеточкой хлещись
и изнывай, как дервиш,
поношенную жизнь
на новую не сменишь.

И все, что не открыл,
останется закрыто.
Тому, кто был бескрыл,
достанется корыто.

***

Ветер свеж – ему бы дуть по морю,
рыться в шерсти волновых овец,
ночью звезды крупного помола
слизывать с просоленных небес,

веселясь, раскачивать баркасы,
в парус бить и путать такелаж,-
как мальчишка, перепутав классы,
он ворвался в серый город наш.

А у нас сплошь камень и железо,
рамы, за проёмами проём,
человек лелеет свои стрессы
и в окно не видит окоем.

А у нас в аквариумах рыбки,
в телеке Хуан и Изабель.
И улыбки скользки, как обмылки,
и собаки гадят на панель...

Отчего забытая тревога,
провела по сердцу коготком?..
Дорогая, постоим немного
и подышим свежим ветерком...

***

Упрошу, умолю -
будь со мною, красавица!
А сирень во хмелю
за заборы хватается.
Треплет в ней соловей
своe горло разбойничье,
от его соло в ней
с сердца падают обручи.
Я тебя вознесу
над молвою, над серою
в королевство-весну,
будь его королевою!
От всего, ото всех
отвоюю и вывою,
за счастливый наш грех
я клонюсь к тебе выею.
Среди всех несвобод
и порядка на полочках
принимай небосвод
в верноподанных звездочках!
Государство травы
и лесная империя,
ждут, чтоб ноги твои
им следы свои вверили.
Майской ночи дворец
пред тобой, венценосица,
в нем стучанье сердец,
как закон произносится.
Я твой смирный вассал
и слуга твой послушный я.
Этот май и я сам –
моя пОдать подушная.

***

В головенке дума –
серая нуда.
За спиною дюна,
впереди – вода.

Пение сирены,
хоть сирен и нет.
И сиренью – пена
на разделе сред.

И так тянет властно
устремиться вдаль!
Чтоб гудели снасти
и летел корабль.

Чтоб кроилось море
пополам о киль.
Чтоб – простор и воля,
а не водевиль.

Чтоб кипящий космос
и сиянье рыб,
а не насекомость
средь бетонных глыб.

Чтобы – чайный клипер
или белый бриг.
Чтобы – хоть на гибель,
лишь бы напрямик.

***

Была предутренняя тишь.
И были озеро, и берег.
Ночь утекала в скрытый ерик,
что в камышах не различишь.

А тишина жила во всем –
в росе на нитке паутины,
в покое рясковой патины,
в звезде в обнимку с пузырем,

во тьме прибрежного леска,
начавшей осторожно таять,
в воде, кругами длящей память
прикосновения весла.

И был я в ялике своем,
как в чашечке весов аптечных.
Как будто взвешивала вечность,
что я такое и почем.

Потом – нырял на самый ил,
тянул, как шелк, руками воду,
всплывал куда-то к небосводу
в круг угасающих светил...

В клубы туманного сырца
все дальше уплывала лодка...
Все было неизменно, только
в той лодке не было гребца...

 

 

Концерт для гобоя и струнных A.Марчелло.Адажио

Пел гобой, со мной говорил
не сулил былому правИл.
Память, будто рыбку, вываживал
на прозрачной леске адажио.

Не судил, как cонный зоил,
возносил и синью поил -
высоко – и возможно выше ли?-
чтоб печаль – клином клин- да вышибить.

Как, Марчелло, вызнать ты мог
про мирок мой – ворох морок?
И пришел, не побрезгав логовом,
со своим торжеством барокковым.

Поднимал меня за собой
в голубое небо гобой.
Где-то там было Богу богово.
А мне - облако белобокое.

Увлекал туда без труда,
где была мокрее вода,
где всемирное тяготение
тяготило намного менее...

Где все можно было суметь,
где судьба еще не комедь ...
Где та девочка с нотной папкою,
а грусть пО сердцу – потной лапкою...

Поднимал меня за собой
в голубое небо гобой...

***

Промозглой серостью томя,
невнятный май бубнил и булькал.
И кариозные дома
сжимали горла переулков.
И желчь автомобильных фар
сочилась в пазухах и брешах,
и даже самый легкий фарт
был невезеньем обезврежен.
Печали квелые паслись
жевали души человечьи,
как буйволы жуют маис
в каких-то мутных междуречьях.
И думалось, что сердце вскрой ,–
в нем только черное «не любишь»
Жизнь вяло принимала крой
фиглярских саванов и рубищ...

Но все-таки у гаража,
среди гниющего металла,
сирень, разбужено дрожа,
свое сиянье разметала.
Сирень цвела...
Сирень цвела!
И говорил лиловый шелест
про сумасшедшие дела –
весенний гон и рыбий нерест.
Хотелось, замерев, как столб,
махровым светом облучаться...
Засыпь, сирень, меня по лоб
своим распятеренным счастьем...

--------------------------------------------------------

 

А дальше что?

 

Сентябрь в деревне

Уже светает поздно,
и холоден рассвет.
Сентябрь уже опознан
в желтеющей листве,

В тепла дневного леность,
в его тягучий ток
горчащая последнесть
влита, как йод в медок.

Таскает звезды теще
колодезный журавль,
возносит клювом тощим,
цинкованный Грааль.

Уходит лето – спелось,
все роздано сполна,
плодам и зернам – спелость,
а небу – глубина.

Из оболочки тесной
душа - тиха, нема -
той пустотой небесной
высасываема.

Сложу и вычту тоже.
Видать, пришла пора...
Считай цыпляток, теща...
Ни пуха, ни пера...

 

 

Песня пешки

Начавший резво некогда с е2,
легко перелетавший через клетку,
теперь я тело двигаю едва
на заданную новую отметку.

Игрок хватал меня, не тяготясь,
что может ошибиться ненароком.
Я не роптал,поскольку наша связь
являлась связью меж рабом и Богом.

Собратьев рвали черные слоны,
ферзь наезжал подошвою давящей.
Для нас, солдат игрушечной войны,
она была большой и настоящей.

Мы шли вперед, врубались в этот ад.
А правила игры нам обещали
покой ничьей, победы благодать
и чудеса восьмой горизонтали.

Не знаю, сколько душ я истребил...
Как пес, устал на скорбной этой тверди.
И в эндшпиль переходит миттельшпиль.
И жизнь моя наполовину в смерти.

Игра – модель. Но ведь и жизнь сама -
модель, игра только ступенью выше.
И мой владелец главного ума
есть пешка в соотвествующей нише.

Знать, правила придумали врали.
Напрасно мы мечтали об итоге.
Нет королев. И голы короли.
И пешки бесконечно одиноки...

***

Мое шапито, шапито, шапито...
Арена лежит под ногами.
Я – клоун, я вроде живой запятой
меж строчек привычной программы.

Кони в опилки копытами бьют.
Грохочут помятые трубы.
И астраханский танцует верблюд
с тавро инвентарным на крупе.

Вот фокусник, пьяный слегка чародей,
факир и колдун бессистемный.
Он кроликов тащит из шляпы своей
и пилит свою ассистентку.

А мне рассмешить целый мир по плечу
до колик короткой репризкой.
Я плАчу потешно и сальто верчу,
вишу на канате сосиской.

Но вот наступает тот миг...
Тишина
из струн ожидания свита.
Под небом тряпичным вскипает луна,
луна голубого софита.

Под куполом цирка являешься ты –
святая звезда надо мною,
гимнастка воздушная, из высоты
ты дразнишь томленье земное.

Ты падаешь, снова возносишься ввысь,
где свет бродит пеною винной.
Напрасно я руки воздел- : «Не сорвись!»
Меня тебе сверху не видно...

Ты там, на своих поднебесных кругах,
плывешь, и маня, и сверкая.
А я – клоун Вася, чьи щеки в цветах,
ноктюрн на ножовке играю.

А я, клоун Вася – приклеенный нос,
тяну к тебе звуки металла,
плету тебе лонжу из медленных нот,
молясь, чтобы ты не упала.

И вот, раскачавшись, весь мир раскачав -
фальшивый, облыжный, недужный,-
срываешься...
И за границей луча
тьма гасит тебя равнодушно.

И зал выдыхает округлое : «Ох!»
И эхо столетия длится.
И светят софиты на алый цветок,
лежащий убитою птицей...

И я по арены пустому плато
иду одинокою тенью...
Я знаю, что лонжу не видел никто –
ту, что задержала паденье.

Потом выбегаешь ты на комплимент.
Заходится публика в раже...
Я нос оторвал. Больше клоуна нет.
Никто не заметил пропажи.

1982/2004

***

А дальше что? А дальше...
Эх, лучше бы не знать...
А дерева на даче
изображают знать,

напялили на ситцы
фальшивую парчу.
Пора с теплом проститься,
а я вот не хочу.

А дальше?..Область сердца
заволочет тоской
и стаи самоедства
в ней встанут на постой.

А дальше что? А дальше...
Когда б я ведать мог...
Знать, вальдшнепам с ягдташей
ронять кровинки в мох.

И набрести лососю
на роковую снасть.
Такое время осень –
спастись нельзя пропасть.

***

...Все шло, прямоходящий малый,
от первой крошки вещества
к прекраснейшей из аномалий -
душе живого существа.

Весь ход миров - и нерв, и мускул,
вся неустроенная суть,
все лишь затем, смешной корпускул, -
чтоб в твое тело душу вдуть,

в непредсказуемость материй
вплести хоть тоненькую нить
желанья и уменья верить,
творить, надеяться, любить!..

***

На столе в саду забыли чашку.
Дождь в нее наплакал до краев.
Что-то нам с тобою, дождик, тяжко,
хоть скликай на помощь докторов.

Впрочем, обойдусь без эскулапов.
Прост диагноз, сам поставить смог –
просто осень в своих желтых лапах
треплет сердца мышечный мешок.

Многому учился- научился,
но не понимаю, как спастись...
Это ведь с меня срывают листья.
Это у меня украли птиц.

Многажды был пытан этой ломкой,
а привыкнуть так и не сумел.
Ну, давай крути меня и комкай,
мастер золотой заплечных дел.

Мнится или вправду голос свыше,
с кем-то разворованных небес
про трефовый интерес кладбища
на моей судьбе поставить крест?

Но имею долголетний опыт –
осень как-нибудь переживу.
Буду хлеб жевать, ушами хлопать
и топтать опавшую листву...

***
И кто ты, человече? Верх творенья?
Ветвь тупиковая три миллиона третья?..
Или какой там номер тупика?..
Себя ты оценил бы трезво, парень, -
неловки руки, ум элементарен,
недолог век и память коротка.

Ты, как стакан, прозрачно предсказуем
царю, генсеку, слугам-рукосуям.
Да ты и сам –и смерд, и господин.
Един по обе стороны прилавка -
и суперстар, и глюкая козявка...
Напополам Пьеро и Арлекин.

Вот ты кричишь толпе, воздевши палец,
кто будет всем и что там юбер аллес -
в одном лице и вождь, и вертухай.
Тряся «Майн кампфом» иль берцовой костью,
ты вопиешь с рассчитанною злостью.
И из толпы ответствуешь «Зиг Хайль!..»

И вот опять эпоха серовата.
И снова стая направляет стадо,
идеями упившееся вдрызг.
И как они посмели, в самом деле,
дышать и жить, и думать без идеи,
без гаммельнской сопелочки для крыс...

Я видел сон, что нас сменили крысы,
что наши кости белые обгрызли
и нашу кровь слизали, как обрат,
что настрочили книги, палимпсесты,
и что Крыстос христово занял место,
и что пасюк открыл эм-це-квадрат.

***

Из такси – «Н’экзистей па»- Джо Дассена.
Мглистый пар и листьев па . Где ты, Сена?
Испарился драндулет, укатился.
День осенний. Сены нет ... Закулисье.

Есть река – не отшучусь – то есть, Неман.
В нем разбухший мякиш туч. Небо немо.
Осень ясности ссуди, Христа ради,
oсыпаясь на сады, вертограды...

Что-то свертывает кровь в сердце сдутом,
яд какой? Болеголов – бишь, цикута?
Иль томит неясный звук – хочет спеться?
Эх, дери тебя хирург, мое сердце...

Я сижу, табак смолю на скамейке.
То есть жизнь слоЮ свою на статейки.
Вон, у парочек из губ – милый лепет.
Ну а я - живой гроссбух – крЕдит- дебет.

Нотка прелого душка от асфальта.
Осень - драная мошна. Вот и сальдо.
Что сумел и что не смог – нету икса...
Промежуточный итог. Берег Стикса?

***

«запишите меня на сентябрь октябрь ноя…
не даю обещаний дожить это тоже работа»
Евгений Орлов
...
Октябрь разошелся – шумит, ревет.
Пьяна и фальшива живость –
обобран древесный его народ,
и роскошь отшелушилась.

Империя гибнет, ей срок - сойти ,
как ни дели и властвуй,
за тысячью сгинувших византий,
в осадок сусальных царствий.

А он, промотавший свой капитал,
трясет дерева за платья -
ссыпайте, убогие, драгметалл
к стопам моим супостатьим!

И нет на него ни суда, ни узд,
и нет от него охраны –
ревущего в раже своих безумств,
как сумасшедший в храме.

Но вот, устав от больной гульбы,
по дальней бредет аллейке,
орясинам лепит на плечи, лбы
последние свои деньги.

И там, оставшись на пару с ним,-
туманным уже, как призрак ,–
я словно всхожу на парусник,
покинув пустую пристань.

Несет меня в серости дымовой,
бесплотный его корабль.
И знаю, что скоро вернусь домой...
но я бы...
но я б...
ноябрь...

***

Стужа мучила, а теперь
брызжет моросью оттепель.
Сырость скользкая в граде сём,
захмелевшем под градусом.

То ль декабрь, а то ль вдругорядь –
окаянная ноябрядь.
Город плесени, талых жиж.
Ему зваться бы – Непариж.

А он горбится спинами,
пахнет мокрою псиною,
А проспекты-артерии -
в тромбах автоматерии.

Где-то пальмы и фикусы,
а у нас – на-кось выкуси.
Над Парижем – фанера сплошь.
А у нас - только снег и дождь.

Братья прямоходящие -
будто ненастоящие.
И не так уж они прямы -
то ли хроменьки, то ль пьяны.

Город хлюпает и хандрит.
Ему зваться бы Немадрид.
Ах, ты город мой- городок –
чижик-пыжик от пьянки сдох.

Мрак чахоточный, волглый шарф...
И живешь, будто платишь штраф.
будто жизнью кому-то мстишь
(не себе самому ли, бишь?)

Всюду ложь – платяная вошь,
зваться б городу Покаврешь...
Но как он называется,
никого не касается...

***

Благодарю твой промысел, Создатель!
По жизни, им устроенной, теку,
как капля в токе миллионов капель
стекает в дождь по мокрому стеклу,

не то ль витаю точкой пылевою
по темноту рассекшему лучу.
Благодарю твою господню волю,
что жив пока, теку еще, лечу,

за каверзы судьбы и за кривизны,
за смех и грех, и лыко не в строку,
за все, что есть и будет в этой жизни,
за все, что смог и все, что не смогу.

И за восторг спасибо, и за деготь
слепой непроницаемой тоски,
когда готов себя за сердце дергать
и рвать его на черные куски...

За женщину, проснувшуюся рядом,
за побежалость сонных ее глаз,
за то, Господь, что, в ласке нашей спрятан,
ты возносил над грешным миром нас...

Что дальше? Там, за разрушеньем плоти?
И как насчет бессмертия души?..
Пройду свой путь и растворюсь в природе.
А что с душой моею -  сам реши...

***

...А под мокрою радугой –
дол зеленый смарагдовый,
Здесь все просто, легко и в лад.
И сам воздух зеленоват.

А лошадка под ивою
с ивой спутана гривою.
Глянешь в небо высокое –
солнца около – соколы.

А в траве- то кузнечики
точат сабельки-мечики.
Чуть дрожит от дневной жары
воздух в искорках мошкары.

Тьму грунтовую проколов,
бьют там тысячи родников.
В небо вырасти норовя,
рвет себя из земли трава.

Не скорбей и не слез юдоль –
только воля и вширь, и вдоль.
Никаких нет вериг, тенёт -
жизнь как в чистой воде плывет...

Если надолго пропаду
в темноте, суете, бреду,
бросит дух ли от божьих губ
за сатурновый хула-хуп –

все равно отыщу я мост,
чтоб вернуться сюда со звезд,
от харибд и от сцилл уйду,
улизну из котла в аду.

Коль не в нынешней жизни - пусть...
доползу, дорасту, вернусь...

-----------------------------------------------------------------

 

 

Только дорога...

 

Постарел твой, мама, пострел.
Мир вокруг него посерел.
А блестел-то, мама, пестрел.
А летел ведь стрепет, летел...

Трепет был и свежесть была.
Высота была, купола.
И цвела ведь вишня, бела...
А теперь-то лишь лебеда...

Я теперь-то, мама, обрюзг,
как головопузый моллюск.
Аки неразумный полип,
к потонувшей барже прилип...

А вокруг мезга да лузга,
лезут тузики в тузы, мелюзга...
Может, и гордыня во мне,
но неверно что-то вовне.

Покрестился... Тушу свою
на четыре места солю –
а щепоткой-то в три перста,
да щепотка, мама, пуста.

Мне бы горло рвать в тропаре,
а я ус мочу в стопаре...
Ты прости меня за скулёж.
Я пойду уж...
Кладбище...
Дождь...

 

Бессонница

Бессонница. Бессмысленность. Бронхит.
Все кошки серы. А все звуки сиры.
В тюль занавески лунный гол забит.
А с центра поля начинать нет силы...
Давай тогда ударом от ворот
(а судьи где? И кто они такие?)
Перед тобою в клеточку блокнот –
узилище для знаков ностальгии...
И хищный паркер –клювик золотой
пошел пихать крамолу по ячейкам –
слова о том, что прожито тобой,
как будто о чужом или ничейном...

...И стало быть, футбол на пустыре.
Сурепку мнут мосластые эфебы.
А если говорить о вратаре,
то он глядит в клубящееся небо,
где серебристой молью – самолет.
Голкипер переводит взгляд свой долу.
Каемкой поля девочка идет,
несет в руке включенную спидолу.
И он закрыл глаза, и он ослеп.
В спидоле битлы средневолновые
кого-то умоляют, чтобы хелп...
И пахнут медом травы полевые.
Ему кричат, ругают – идиот!
Мяч за чертой добра и зла. И Бог с ним!
Она идет! Ах, как она идет,
ломая жизнь растеньям медоносным.
На фоне посеревших облаков
и пустозвонной грубости пацаньей...
И платьице из крыльев мотыльков
и чистых неизведанных мерцаний...
В других мирах – бессонница, луна,
тяжелое бронхитное сопенье...
А там вода во облацех темна.
А девочка светла и незабвенна...

Плацкарт

Плацкартный полууют.
Томится вагонный люд.
В брожении, в гомозне
гутарит, храпит во сне.
Гитару парнишка рвет –
вот новый, мол, поворот.
Тук-тук – сочленений такт.
По стыкам – так-так, так-так...
Тут спорят до хрипоты.
Там водочку льют во рты.
Тут- тук...подкидной дурак.
За окнами черный лак.
За окнами свищет черт
и свой у всего черед...

Та едет до пункта Б.
Что будет в ее судьбе?
А этот – домой, домой.
С повинною головой...

Тут влажно блестят очки –
слова, печки-лавочки.
И встречный летит, мыча.
И пот. Перегар. Моча.
Тут мощи вареных клуш –
закусочный гиндукуш.
Яичная скорлупа.
Эхма, шайтан- арба!..

Железное полотно –
растянутый знак «равно».

Вот сумрачный гражданин –
в себе, как в купе, один.
Он едет из пункта А.
Ему все равно, куда.
Дорога- пролог, затакт.
Катись, подкидной дурак.

Сколько таких дорог
затеряно между строк...

Вот женщина у окна.
Какая она одна...
Вся в черном с волос до пят.
И платье черно, и плат.
Глядит из своей беды
в материю темноты.

А в окнах живут тихи
прозрачные двойники.
А дальше ни мзги, ни зги -
огромный кусок тоски.
Нести его - не снести,
изранишься до кости.
Таскать его - не стаскать...
Не тройка ты, Русь, - плацкарт.

Не высмотрите в окно,
что в жизни чему равно...

***

"Маленькая рыбка,
жареный карась,
где твоя улыбка,
что была вчерась..."
(Н.Олейников)


Как возьму я невод,
обую сапоги,
к морю выйду – мне ведь
хочется ухи.

Сетку заведу я –
а мне ль-то не уметь.
Рыбку золотую
запривечу в сеть.

- Что ж ты не игрива?
Почто мокры глаза?
Как живешь-то, рыба?
- Да, комси-комса...

-Я гляжу и вправду-
лежишь комса комсой.
Расскажи, как брату,
что с твоей красой.

Не блестишь парчово,
наряд измызган весь.
Аль совсем...(здесь слово,
стесняюсь произнесть)

Говоришь с одышкой.
Простудные ль дела?
По сравненью с книжкой
сильно ты сдала.

Растолкуй, подруга,
разобъясни секрет.
Не реви белугой,
говори, как след.

-Жизнь моя кривая,
как рыболовный крюк.
Стало быть, вдова я.
А одной - каюк.

Муж мой сделал ноги –
лохматый осьминог –
убежал к миноге
да на ней подох.

Яду выпить впору -
проходу не дает
мужеского полу
каждый сукин кот.

Кобелячья ересь
весь день и ввечеру.
Мол, сыграем в нерест.
Мол, метнем икру.

Прижимал о дамбу
потеющий минтай.
Применила самбо –
а не наседай!

В яму спрячусь нА тут,
сопливые бычки
тоже начинают
щупать за бочки.

Дети разбежались,
не пишут, не звонят.
Спит, как суслик, жалость
у моих рыбят.

Все ужо обрыдло.
Кончал бы донимать.
Аль тебе корыто?
Вятку ль автомат?

Бабу ль во дворянки?
Балбесу ли диплом?
Иль для ради пьянки
чемодан с баблом?

- Нет, треска-сардина.
Хоть оченно мила –
не затем удима
мною ты была.

Кончила рассказик –
прощу тебе грехи.
Я сказал ведь сразу,
что хочу ухи...

Ветла

Пилили дерево, пилили
большую сильную ветлу –
не по трухе и не по гнили
тягали хищную пилу,
а по живым древесным жилам.
По сочной крепости ствола
пила с оскаленным нажимом
свои зубарики гнала.
То в торопливости собьется,
то вновь елозит взад-вперед –
все глубже в годовые кольца,
за годом сжевывая год.
И сообразно ходу стали
через прожитые дела
ветла, судьбу свою листая,
куда-то в прошлое плыла...
Как будто снова становилась
она трепещуще юна,
и возвращалась стану гибкость
и радость - силе волокна.
Ей снился май – звенящ, скрипичен,
блестящ в ликующем дожде,
с листвы новорожденных личек
смешинок сыпалось драже.
И ночи летние в том мире,
не сжатом зданьями с краев,
ее, как в вареве, томили,
густом от звезд и соловьев.
Там человечья неразумность,
не покушалась на сады,
не наступали, пятясь с улиц,
на них гаражные зады...
В момент свержения на плоскость,
в секунду разделенья с пнем
она припомнила подростка,
лопату, лейку, чернозем.
И сладкий ток земного жира
в зарытой сетке корневой
она почувствовала живо...
и перестала быть живой.

Чихал копер, бил сваю бабой.
Ревел начальник без причин.
Какой-то юный стебель слабый
геройски лез на кирпичи.
Начальник маялся ногами...
Ну почему они мозжат?..
Он обозвал трудяг врагами
и вышел из вагона в сад.
И будто блицевою вспышкой,
день давний высветился в нем –
сажал он дерево мальчишкой...
лопата...
лейка...
чернозем...


Карусель

Скрипит карусель – не смазана.
Под скрежет и плач осей
несет – окаянная - нас она
по плоской планете своей.

Коняжки мы затрапезные,
укатанные совки.
Нам силою центробежною
выкручивает позвонки.

Не шаткие мы, не валкие,
пахавшие на износ –
лошадки переживальские
да зебры без белых полос.

В фаворе бычары, сявки ли,
а сивки кому нужны –
не знают законов тявканья
и жлобством не заражены.

Наш век завершился, кончился.
Почти не осталось сил.
Но наша смешная конница
уперла копыта в настил...

Кассир, пожилой, скукоженный,
из племени старичков,
чьи жизни в тоску створожены
за стеклами сильных очков,-

oн без пассажиров включает нас,
когда надоест простой.
И наблюдает, покачиваясь,
наш бег по планете пустой.

В кафешке рядом трындит попса...
Он смотрит сквозь толщу линз.
И зреет в мутном глазу слеза
большая и злая, как жизнь...

 

Романс (2). Драконий дождь

Сыпь, небо, звездные дожди!
Потоком драконид
спали любовь мою, дожги –
сама не догорит...

Зачем ей тлеть? Зачем вливать
ей смыслы в миражи?
Зачем расстелена тетрадь
над пропастью во лжи?

Зачем с сияющих вершин
спустившись в дебри дна,
добыть из радуг керосин
и уксус из вина?

Пытался сам... Кричал - враньё!
И гнал, и клял в глаза -
но грязь стекала в пыль с неё
бесследно, как роса.

Пока она - как белый струг,
как птах у облаков,
зову распахнутостью рук
и жженьем желваков:

- Я для нее не та среда,
день трижды не седьмой.
Сойди падучая звезда,
в проклятый сумрак мой!

Чешуйкой ящеровых кож,
воздушный слой пробей.
Спали любовь, драконий дождь...
И душу вместе с ней.

1983/2005

***

Далекое соло сакса.
Звучит ли? Вообразил?
В горле образовался
шершавящий абразив.

Мелодию-самозванку
дослушать не тороплюсь.
Пинаю пустую банку -
пусть бонги подкрасят блюз.

Мотив, чей ты голос выткал
Из блюзовой размазни?
Дружки мои - Гинтас, Витька ль
окликнули:
-Отпасни!

Но зря озираюсь. Глупость.
Их нет ни в одном из мест.
Их взяли суглинок, супесь
и круговорот веществ.

А блюз, ты пищаньем куцым-
не скроешь простую суть...
Мне есть обо что споткнуться,
но некому отпаснуть.

Давай-ка погнись от песни,
злаченый ручной удав...
Когда-то мы будем вместе.
Я знаю, что в этом прав!

А в небе лилово-мокром -
ужель они оба там -
друзья банку с летним громом
пинают по облакам.

***

Я знаю, что скоро помру.
Пускай через годы – но скоро...
И хватит про эту муру,
не стоит предмет разговора.

А стоит про жизнь, господа!
Скажите мне, сделайте милость -
какие-то газ и вода...
И вдруг задышало, забилось.

Неужто сам хаос есть Бог?
Из прорвы веществ и попыток
создались и зверь, и цветок,
и танцы коралловых рыбок?

Какая-то пыль и песок,
и тьма несусветной мороки –
и нежен, и млечен сосок,
и брызжут в икринки молоки.

Углы суетящихся птах
на синем, безмерном, безуглом...
Песок, говорите, и прах?
Аргентум, силициум, плюмбум?..

И листик осоки простой -
как он совершенен и точен!
И белою вымыт росой,
и желтой луною заточен.

И каждый живой механизм
сработан и ладно и носко.
Его повторить замахнись –
не хватит ни века, ни мозга...

Ведь ты, гражданин инженер,
пред этим – шумер или пуще...
Дикарь из бетонных пещер
в крипично-асфальтовой пуще.

 

 

Песня о кукушке

Погaдай, кукушечка, для того поручика,
что лежит, уткнувшийся в грязное жнивье.
Может быть, задышит он – у него получится.
Может статься, выдюжит да и поживет.

Для того для юнкера погуди, зазулечка.
Перед ним вражин рядок, за спиною – ров.
А ну как обманется весь десяток пуль ЧК –
малый раны вылечит, будет жив-здоров.

Из густого ельника, из леска соснового
покричи солдатикам многия лета –
для штрафбата драного да для ваньки-взводного,
чья парная кровушка немцем пролита.

Птица ты скаредная, отмолчалась, серая...
Треплет ветер северный праздничный кумач...
Черепа и косточки преют под посевами.
Не кукуй уж, дурочка. Помолчи. Поплачь...

И слеза кукушечья сорвалась и падает
на поляну мшаную, в солоны леса...
Эх! Горька Россеюшка – ни клочка, ни пяди нет
где еще не пролиты кровь или слеза...

 

 

Бега

Гуд бай, забота и зевота!
Хоть не надолго, но гуд бай!
Шумит февральская суббота –
бега на озере Сартай.

Мороз такой – прогрыз нутро бы.
Спасай, казенный сиволдай!
Гуляй, Литва! Топчи сугробы,
утробы снедью набивай!

Чем хочешь, можешь насладиться –
едины зрелище и хлеб.
И пряник в виде кобылицы
единству этому – как герб!

Прорвемся к беговой дорожке,
минуя лавки и лотки...
И – кони мчат по снежной крошке!
И пар! И саночки легки!

Гляди – бегут, кауры, серы
и воронЫ, и воронЫ!..
Им не сорваться с карусели,
к которой приговорены.

Привязанные свычкой, бытом,
веленьем правящей руки,
мы все кружимся по орбитам –
планеты, люди, рысаки.

Назначен шаг, и жмет подпруга...
Ну, хоть бы раз решиться, чтоб
порвать вожжу, скакнуть из круга
с трусцы сорваться на галоп!

И конь, гнедой, как мавританец...
Он вывернул возницу в снег
и - в три креста, в аллюрный танец!
Всех впереди!..
Свободней всех!

Спеши, дружок, твори свой подвиг
под улюлюканье и рёв!
Скачи за всех, за нас, за подлых
холопов, смердов, холуёв!

Лети, возок свой кувыркая,
как маслом, солнцем орошен...
Эх, воля! Вот она какая!
Ах, Боже мой, как хорошо!..

***

А давай все начнем сначала.
Что ты маешься и грустишь?
Смимикрируем от печалей,
эмигрируем от скучищ!

А поедем на сине море,
да и за море уплывем –
эх, под смоквы и сикоморы!
Ах, за надцатый окоем!

Будем мчаться, переноситься,
в травы падать и в горы лезть.
Будут сахарные столицы
марципановых королевств.

Будут пагоды золотые,
будут ласточки в небесах -
словно юркие запятые
Боже радостный написах...

Сочиню, если нету денег...
Ты увидишь, закрыв глаза.
Сине море и дальний берег,
крылья, облако, паруса.

Ну, поплыли, отдать швартовы!
Бриг приветствует госпожу!..
Я люблю тебя.
Будь здорова.
Очень-очень тебя прошу.

***

Только дорога, только...
Облако-зверь над ней
держит луны фасольку
в выдохе из ноздрей.

Просто дорога, просто
чёрен сырой асфальт.
Прочее под вопросом.
Только дорога – факт.

Долго ль еще? По мне, хоть
вечной будь, благодать, -
ехать вот так и ехать,
за спину путь кидать.

Заспанным и небритым
мчаться во тьме ночной
в этом авто, набитом
памятью и мечтой...

----------------------------------------------------------------

Ливень слепой

 

* * *

Доказывай всем, доказывай,

что ты ни эник, ни беник
и что в период докассовый
не тырил казенный вареник.
- На вас поступают жалобы
с подписями – на лист.
Что не верблюд – где алиби?
Сутул ведь – давай колись!
- Уж не левша ли часом –то?
Не жид ли? Не гей еси?
И почему пел басом «до»,
когда все тенором - «си»?
Флажок держал ли? А был он ал?
А в ту ли дудел дуду?
А под стрелою не ты ль стоял
В ...десят лохматом году?
- Не я, начальник, и фото вот...
Виза. Прописка. Штемпель.
Взгляните, товарищ мордоворот,
я прост, как электроштепсель.
Хлопал со всеми и чавкал в такт,
и в урну кидал, что надо.
- Контакт? Пожалуйста, есть контакт!..
Не надо? И нет контакта!..
Все как положено. От и до.
Я не верблюд. Я кляча.

И только во сне свое нижнее «до»
кричу...И лечу.. И плАчу...

 

 

Считалочка

Кто ты будешь такой,
за утекшей рекой,
за последнею осенью в рощах?
Никого нет на том,
на крыльце золотом -
ни царя, ни портного, ни прочих...

Нет в реке пескарей.
Отвечай поскорей.
Не растрачивай времени мелочь...
Лает пес, голосист -
взгляд от бельм серебрист...
Не узнал - это ж я, королевич...

Ах, ты боженьки мой,
как запахло зимой...
Нет у даний ни манны, ни мани...
Немец выпил стакан,
спрятал ножик в карман
и навек растворился в тумане...

 

 

Спас

милая кто мы где мы
в дыме воде эдеме
в демоновы ль пределы
перелетели мы
это волна лимана
это во льне поляна
тема из телемана
топкая пыль луны

явор ли и омела
якорь и каравелла
если бы и хотела
не убежишь держу
ежели и изрежусь
глупой душой о нежность
радостна принадлежность
сладостному ножу

вместе с тобой летаю
выше всех алатау
к альфам и вегам тау
астровым берегам
словом привязан самым
шепотом прикасаньем
сказанным несказАнным
прожитым по слогам

ноют горбы горбатых
реки шумят в карпатах
тень на твоих лопатках
свет на твоих щеках
радость моя истома
яблочная оскома
первые струи шторма
в перистых облаках

милая где мы кто мы
кем мы с тобой искомы
солнцем ли что из комы
приоткрывает глаз...
птичьим колоратурьем
поезда ревом турьим
августа неразумьем
что никого не спас

божье преображенье
в мире несовершенном
в щедрость плодоношенья
и хоть немножко в нас
альфа моя омега
мекка моя онега
небо мое и нега
будто в последний раз

***

Ходить и щуриться на свет
на фоне парковой натуры,
где воздух к полдню разогрет
до благостной температуры.

Без постной мины, без личин -
ну разве что глаза заУжу...
Осенним светом облучить
свою растрепанную душу.

И просто называть - не вслух -
приметы видимой картинки -
скамейка, лужица, лопух
и паутинки, паутинки...

Следить за летом голубков
сквозь желтое и голубое.
И хмель не сделанных глотков
дрожащей чувствовать губою.

***

..Потому что осень.
Скажем – не жара.
Потому что восемь
часиков утра

Потому что иго
выходного дня,
а в кармане фига,
а в душе фигня.

Тихо потому что...
Не жилье – а скит.
Потому что мушка
между стекол спит.

Потому что зяблик
скачет у крыльца,
щеки палых яблок
тронула гнильца.

Потому что лето
промотал вразнос.
Вот тебе ответы.
Подождем вопрос.

 

 

Журавли

Курлы...курлы...Ну да.
Все правильно. Пора уж.
С болотного кута –
туда, где мир сверкающ.

Огромные углы
великого кочевья...
курлы... курлы...курлы...
несмазанно-качельно.

Окстись, Вован, коли
на вилочку салями.
Почто нам журавли?
Фиг с ними – с журавлями...

Они лишь краткий знак,
сезонный символ веры,
что можно на крылах
вот так - через барьеры.

Но все же сердце жмёт,
когда над желтым лесом
они ведут полет
раздвоенным порезом.

Оскомина в зубах.
И нет лететь резонов.
Ну, разве что в зобах
дюралевых драконов...

Они - курлы – своё...
В руке синица сдохла.
И злое остриё
прокалывает горло...

И тишина потом.
И первые снежинки.
И в воздухе спитом
грачиные чаинки.

***

..И больше нам не быть вдвоем -
мечтой себя не изводи.
Меж пристанью и кораблем
все шире полоса воды.

Машины крутятся враздрай
и вертят утлый шар земной,
на место возвращая рай,
навек закрывшийся за мной.

Пролива черная вода
мертва, как деготь или клей,
а в ней пустые невода
и прах сожженных кораблей.

Разлукой воздух заражен.
Прокисшим хлопком безнадег
зовущий берег заращен
иль в водяную бездну стек.

Лишь ты - как звездное пятно,
сияющее на молу...
Куда плыву я - все одно...
Ни жить, ни сгинуть не могу.

 

 

Песня мима

Вот он я - гуттаперчевый мим.
Вот моя невеликая тайна -
я устал переделывать мир
для счастливого в нем обитанья.

Нету сил, применяясь к нему,
улыбаться раскрашенной рожей -
я себя у него отниму,
скрывшись в белых кулисах пороши.

Было так – каждый нерв ликовал.
И светилось, и жгло, и щемило...
А теперь горше леонковалл.
И грызет за грудки ишемия.

Верил я в пасторальный мотив -
мол, добро и любовь, и свобода.
Не заметил, как этот наив
обернулся безумьем испода.

Биться в нетях, бояться шлепков,
рвать в лапшу перебитые жилы
за отрыжную медь кошельков,
за смешок, колыхнувшийся в жире...

Анно домини две тыщи пять -
год-бодун, понедельник, расстрига...
Мне суметь ли тебя дощипать
до курантов шампанского мига?

Я отказник от вер и надежд.
Черт к душе припечатал копыто.
Здесь предательный правит падеж
и глаголы совравшего вида...

Ухожу, доиграв эту роль.
Шар земной сквозняком раскачало.
Снег идет. Анно домини ноль.
И, быть может, удастся – сначала.

***

Будто все окончено.
И начаться нечему...
Кружит птица ловчая...
Плачет птица певчая...

Растворили грешника
лес и берег Немана.
На листок орешника
мое сердце меняно.

Кровь теперь створожена
в барбарис, рябину ли.
Празднуй, заполошное
племя воробьиное.

И уже беспаспортный,
и никем не узнанный,
и умею запросто,
быть и сном, и музыкой.

Над своими милыми,
над прощеным ворогом
бить умею крыльями,
плыть умею облаком.

А душа проточная,
от тумана млечная...
Плачет птица ловчая...
Замолчала - певчая...

***

Пропадай, зеленый цвет,
до последнего процента,
наступай, дремучий бред
цвета грязного цемента.

Сквозь безумную гульбу
октябрейшего мидаса
привечаю голытьбу,
обнаженность до каркаса.

Здравствуй, курочкина рябь,
разлохматившая лужи,
тороплю тебя, ноябрь,
наступай на наши души.

Как торопит ката тать,
упакованный в железо -
начинай уже пытать,
закавычивать и резать...

Лучше раньше, чем потом.
Вивисектор, не томи же...
А за катом - суп с котом...
Нет, не спрашивай, не вижу...

***

Ливень случился слепой,
праздничный, раззолоченный.
Падай, рассказывай, пой,
медленный мой, алычовый.

Лей на камыш-очерет,
брызгай на крылья касаток
овеществившийся свет,
солнечный жидкий осадок.

Радуйся, каждый простак -
вечно желавший охотник,-
небо в фазаньих хвостах,
пестрых, лоскутных, лохмотных!

Ливень, дружище, браток,
дай своей пенистой влаги
высохшим лонам проток,
мутной кринице в овраге.

Дикий омой виноград,
путайся в пене кичима.
Все поправимо, мой брат,

так или сяк излечимо.

--------------------------------------------------------------

 

К той реке

 

Осень в городе моем - дождевые каверзы.
Столько скрыто за дождем по обоим траверзам.
Впереди и за спиной ничего нет четкого,
точно в книжке записной - черновик исчерканный.
Позади там, вдалеке,- детство лопоухое,
песня лета в городке, тополинопухая.
Конопатые друзья, мячики да велики.
Возвратиться б...
Но нельзя-
физикой не велено.
В юность тоже не дано взять да переправиться -
танцы-шманцы иль в кино с той девятиклассницей.
Для любимой не ломать астры в палисаднике.
Сыновей не пеленать, не шептать на ссадинки.

Впереди темна вода. Там раИ ли с адами?
А ушедшие туда не спешат с докладами.
Или благостный покой с божьею улыбкою,
или мороки с тоской? Или фиг с присыпкою?

Струи ливня... Канешь в них.
Велика ль диковина...
Кто прочтет твой черновик
неопубликованный...

***

И направо лень, и налево лень.
Как полено сплин. Буратинов плен.
Тишины еще бы пяток минут.
Чтобы слышать - трут шелкопряды тут.
Чтобы слышать - прыгнул в реке малек.
Чтобы дождь и теплый, и в щель натек...
Чтобы дом дощатый, огонь в печи.
Мышь запечная, громко не топочи.
Чтобы мысли нетрудные, ни о чем...
И не надо, пожалуйста, - жизнь ключом.
И не нужно, милые, папа-карл...
Пусть он с кларой там, про кларнет-коралл...
Чтоб без выбора чем, и куда, и как...
Отцепи ты перья свои, Икар...

 

 

Тетя Тоня

В тетитонином жилье
всюду мази и таблетки.
Книга «Двадцать тысяч лье...»
на корявой табуретке.

А эмблема у лекарств –
обвила бокал гадюка.
Гадость гнать посредством гадств –
изуверствует наука.

За стеной сосед шумит.
Нет - напился,- спал бы с миром...
Хоть пока не инвалид,
но он тоже трачен змием.

Тетю Тоню бьет озноб,
а она смеется только:
- У меня внутри сугроб.
Баба снежная – не Тонька...

Даже летом по жаре
вся в цигейке и ватине...
-Лучше в душной кожуре,
чем в холодной домовине...

Ходит трудно, как матрос
в крепкий шторм по пароходу.
- Ну, рассеянный склероз,
замастырим цирк народу!..

Соберется иногда
дошагать до гастронома.
Двадцать тысяч лье – туда,
двадцать тысяч лье до дома...

Шутит с теми, кто над ней
льет жалельные рыданья:
- Мой склерозанный рассей,
это так, недомоганье...

Улыбнется:
- Ё-моё!
Да катись оно все комом!
Было б небушко синё,
был бы хлебушек сладомым!

...Мне от роду семь годков.
Жаждет воли дух пацаний,
но кошмар чистописаний
дать мне волю не готов.

То есть прописи пишу
под присмотром тети Тони.
За окном – футбольный шум.
На плечах – ее ладони.

- Ты не ерзай, милый друг!
Все напишешь и тогда уж.
Левым крайним встанешь – ух!-
этим олухам покажешь...

...И синеют небеса.
В жизни все легко и ясно...
А на слове «мама» - клякса,
тетитонина слеза...

***

Это будет о том сочиненье,
как гремят поездов сочлененья,
как сырой паровой завиток
лижет соль с неприкаянных ног,

как жует электрический голос
свою присную пресную новость
и как ражий метет молодец
по перрону обломки сердец,

как в мертвящем ознобе неона
человеки стоят у вагона,
безымянные он и она -
все на свете у них имена.

Холод светится в ламповых колбах...
Двое грешных, смешных, разнополых
улыбаются и говорят,
а в глазах - фиолетовый яд.

А за станцией мрак одинаков
с тьмою прошлых и будущих мраков-
этих здешних, особых, сугубых,
закипающих в рваных согубьях,

в черных дырах разъятых соглазий...
Этим мраком финал и закрасим.
Как ни пыжься, как зенки ни мой -
все на свете кончается тьмой...

И о том светофоре, который
поезд бьет, как дракона - Егорий,
световым своим красным копьем,
и заходится поезд вытьем...

И остался товарищ курящий -
смотрит, как вымирающий ящер.
Да не вымрет, поправится,чать,-
сочиненьями жизнь начинять.

***

Ведь это точно когда-то было...
Рисунок серый - в карандаше...
Утла подвода, худа кобыла -
в тумана кашице, густыше.
В телеге той я лежал, колышим,
в сенные вдавленный вороха,
осенним паром, в жавель закисшим,
забит по самые потроха.
Возница - дедушка однорукий-
спокойно правил сквозь ветровал,
он был недвижимый и беззвукий -
клубы табачные выдувал.
Плыл скрип колес, тишину тревожа,
тягуче-медленно, как в клею,
и дым с туманом по конской коже
стекали в черную колею.
Так мы катили, не шибко ходко
(для нашей клячи - во весь опор)...
Я думал:"Дедушке надо б лодку,
а мне, любезному, - в рот обол".
И вспоминался недавний сон мой -
душа болела во сне, хоть в крик.
И шли ко мне эскулапов сонмы,
и говорили, что ей кирдык...

Заговорил, наконец, возница:
-Ты разумеешь,-сказал,-сынок,
бывает у сырасць такую сница -
саднит клешня-то помилуй бог.
Ага отрезанная зараза
во сне-та ёсць она и болит.
Я мол до фельшера ён адразу-
атрит гавОрыць ци ангидрит.
Гадоу пятнацать руки не маю.
Не смог бы мабуць с двумя ужой...

Я понимаю, дед, понимаю.
Похоже, как у меня с душой...

Поговорили мы, замолчали.
За нами двигались в молоке
фантомы боли, мечты, печали
к тому кордону и к той реке...

 

 

Черный аист

В зените висит, паря,
очень большая птица.
На правом крыле - заря,
на левом - кипят зарницы.

А крылья черней, чем прах
в степени чернозема...
кружит одинокий птах
замедленно, невесомо.

Забыл козодой кричать,
иволга смяла мессу,
когда свою тень-печать
прижал черный аист к лесу.

Ой, братцы, внутри сосет!..
Что-то сбежать стремится
и в этот взойти полет,
совпасть с поднебесной птицей.

Дерет, как из влас репей,
силой невыносимой
болящий комок скорбей
и к перьям влечет иссиним.

Цицония нигро* мой,
злое, гнилое, крысье
всоси в этот ток прямой,
что вон - из груди открылся.

Из каждого, кто внизу,
вытяни гумус тмящий,
сокрой в неживом лесу,
трясиной залей дымящей.

Неси в непролазность чащ,
в клятую топь гнездовья
злодейства и детский плач,
сиротство и лихо вдовье...

Но как по фанере кнут -
выстрел прервал молебен!
И эха горючий трут
с шуршаньем сгорел на небе...

Я к птице спешил, бежал...
Долго стоял над нею...
И сотни пчелиных жал
кололи и жгли трахею.

Ну, что ж ты, взлетай скорей!
Ввысь, к облаков кудели!..
А егерь сказал - в музей...
А егерь вздохнул - велели...

Он старый, один давно,
к югу лететь не сдюжит...
Эх, егерь, в глазах темно...
И черные лапы душат...

*-черный аист (лат)

***

Будто долго плыл
по подземным рекам -
пропитался весь я с головы до пят
темным млеком их, карабасьим эхом,
о пороги бит и породой мят.

Был ли в битум влит - переделан в жидкость,
аль вкатали сивку да в асфальт катком...
Или просто Бог проверял на вшивость,
заменивши кровь черным кипятком.

Долго выползал, просыпался трудно -
по отдельной клетке и по волоску...
Вроде бы живу - доброе вам утро...
Серый киселек булькает в мозгу.

А зачем, дружок? - сам себя пытаю,-
чтобы - эта лямка...
чтобы - даждь нам днесь...
Есть ли где-нибудь счастья запятая-
или только тьма многоточий есть?..

***

Стужа была - опричь ее
не было сил иных
в мороках безразличия,
ватных, волосяных.
Голое заоколие
души заволокло -
внутренняя монголия,
стылое толокно...

Но покачнулось, тикнуло,
клюнули капли снег,
глянула ртуть на лик нуля
и - побежала вверх.
Речка в ладони дельтовой
стиснула острова,
так напряглась от этого-
лопнули рукава.
Льдины ломая на части, как
вафельные круги,
сдвинулись в вешних часиках
оси, храповики!..
И понеслось, забулькало,
синь разлилась, разя
ярко и незабудково
пасмурные глаза.
Золотко мое, золото,
ходит все ходуном,
холода тело колото
мартом- хохотуном...
Милая, мука кончилась,
с говором талых вод!
В воздухе колокольчики,
радостный кислород!

***

Ты не верь, что из праха - в прах.
Верь, что смертию смерть поправ...

Живы те, кто ушли навек,
у излучин небесных рек,
возле тех заревых озер,
где лазоревый белозор,
средь сияющих тех долин,
где ни веса, ни дат, ни длин.
Нам – года суеты, докук,
а у них – только краткий звук.
У нас дрязги и лязг мечей,
а у них - лишь звезда в ручей.
Наших рук невелик растяг,
а у них там – миры в горстях...

Им доступна такая вещь –
к нам придти, долететь, протечь,
речкой, дождиком ли, травой...
Но уже никогда – собой.

***
А над НЕрингою* гуси летят
параллельно берегу, в ряд.
А верней, не ряд у них – это клин.
И куда ни кинь – всюду синь.

А я с мола рыбку ужу.
А вернее, за гусями слежу.
Ты не прыгай по воде, поплавок,-
мне весна подула в манок.

А ты рядом, близко стоишь,
на гусей с улыбкой глядишь -
как они летят, гомоня,
а вернее, - на меня, на меня.

А в глазах твоих искорок взвесь.
Или гейзеры в них звезд-бетельгейз.
И такая ты весенняя вся,
что весеннее придумать нельзя.

Я тебя руками обвил,
вот, небось, помру от любви.
А коль выживу - то лишь потому,
что еще сильней обниму.

*Неринга (ударение на первом слоге) - общее название
населенных пунктов на литовской части Куршской косы
(Нида, Прейла, Пярвалка, Юуодкранте, Смельтине)

------------------------------------------------------

 

 

Мне помнится тепло

 

 

Итак ты выжил после детских драк
и шалопайства пубертатной зоны,
не променял здоровье на кабак,
азарт и шаловливые гормоны.

Ты избежал проказы и чумы
(а от нестрашных немочей излечен).
И пусть не лез в высокие чины -
зато и плаха чавкала далече.

И не спешил ни "за", ни "супротив".
На кухне ересь гнал по мелочевке.
Из-за тычка, к примеру, суп пролив,
весь мир бранил за тесноту хрущевки.

Ты простоял, как ботик на мели,
неладность даний да и ладность тоже.
И не тебя к помосту отнесли
четыре вертухая менторожих.

О мудростях скрижальных не вещал
и не творил кумира из крамолы -
к событьям, людям, истинам, вещам
нетрудные прилаживал глаголы.

Ведь ни к чему к богатству ладить гать
и лезть во власть, расталкивая челядь,
чтобы любить, мечтать и горевать,
терпеть, страдать и помнить, и лелеять...

***

...На пруду кораблик,
а у пруда -сад,
сотни красных яблок
спелых висят.

Плавает. Затем он
выструган - корабль.
Из дощечки сделан,
лучше - кора б...

А ведь это я - он,
капитан -малец.
Смотрят из-за яблонь
мать и отец.

Солнечное масло.
Я в нем невесом.
И душа согласна
с телом во всем...

Поднебесный коршун,
погодил бы, чать,
мне не о хорошем
плакать, кричать...

Но он крикнул - подлый,
стало таково -
мутный пруд, а подле
нет никого...

***

Дорога когда-то была рекой.
Был этот берег, и тот – другой.
И русло - пусть не прямое -,
но устье втыкалось в море.

Ей нравилось это – струиться, течь,
лететь на плесы с порогов плеч.
Ворочать камни и даже
яры сокрушать и кряжи

Имела мели, стремнины, глыбь
и тени томных и стремных рыб –
тот жерех, глушивший молодь.
Спасайся, малек, - не то ведь...

Тот сом осовелый, безус подуст,
налим оробелый, щупак-прокруст.
И кто-то короткий очень -
той щукою укорочен...

К реке подходили леса густы,
клубились, кадили над ней кусты,
А ивы береговые,
ломали в молитве выи.

Олени стояли, топтали ил -
туман олененок из лилий пил –
и шли поперек теченья,
неся на рогах свеченье.

А серые цапли да белых две
плясали на молодой траве,
над пустошью в красных лозах
рубили крылами воздух...

Неясно, кто там – Бог или черт –
замыслил речек переучет,
все посчитал – в итоге
зачахли реки истоки.

Она захирела и зацвела,
потом пересохла - и все дела.
Гудронным дымящим суслом
залили сухое русло...

Ржавье драндулетов и фур мощА –
по рыбьим скелетам, рачков мощам.
Среди все того же леса -
грохот, бензин, железо.

Зачем ты, дорога? Куда? К кому? -
По перламутру моллюсковому...
Наверно, -благое дело...
Если б не так болело...

Я тоже жизнью живу чужой
с заасфальтированной душой.
Какие там перламутры –
одни только нетто-брутты.

Все – только трафик, грузопоток.
На остальное не зявь роток.
И сердце все в красной нефти,
как рыбный в томате тефтель...

***

...В эти дни спокойно и дождливо.
А в саду, охваченный божбой,
август переспелого налива
бьется оземь яблочной башкой.

Будто враль, ударившись в моленье,
в коем показушно нарочит,
под ногами садонаселенья,
в почву горьким темечком стучит.

Обманул спасенье обещавший,
но и сам не смогший обрести...
Так лежи, хмельной и обнищавший,
и с последним семечком в горсти...

***

...Сим сообщаю, что мир мой стал бел и скользок,
сир и бесплоден. Из проводов над ним
сиверко тянет грусть, как из скрипки - Ойстрах.
Нудный трехфазный тмутараканский гимн.

Окна твои... Вспоминаю миганья светом.
Лампой настольной, шутя, семафорил "SOS"...
Сим сообщаю, маяк твой захвачен смердом.
Высохло море, а флот в палисадник вмерз.

Тысяча лет, как отбыло твое семейство.
Голуби сдернулись, верные, как пажи,
вслед за тобой на последней минуте детства,
выписав на небе длинные виражи...

Пьяница Клава походкою оробелой
двор переходит, стремленья ее ясны.
Вряд ли ей хватит средств на покупку "белой".
Красным продуктом полечится от белизны.

Тысячу лет зима. И согреться нечем.
Хоть мне пятнадцать, но стар я, как вечный жид.
Да и не жид, конечно, а так себе - полунемчик...
Их бин мамут, что в мерзлотных пластах лежит.

Зря это я - глухариный поклеп заладил.
Мне о тебе бы весть- хоть придумай сам...
Где ты теперь у заливов каких зеландий,
нов ли твой Йорк и вполне ли Франциско Сан?

Знаю, где ты - там всегда синева и солнце,
винной лозою становится лебеда,
носят самбреро туманные альбионцы
и самоеды смеются, себя едя.

Сим сообщаю, что тоже уеду скоро...
Отца переводят. И мне, стало быть, за ним...
Ладно, прощай! Это все ерунда, умора –
что из зимы никому не отправил сим...

***

Улягусь и выдохну этот день.
Прощай, уходи, стихай...
В утекшую реку сигай, таймень!
Непойманный мной, -тикай!..

Отбыл, отсидел, откорпел, как раб...
Вся жизнь из сплошных лакун.
Сбегай от меня, беззаботный краб,
в зеленый восторг лагун!

Жар-птица халявы, где был твой хвост?
Схватил бы - и жил, как бек.
Но мне дороже - он туп и прост-
друг - жареный кукарек!

Хребет мой стертый - усталость спрячь,
в постели оцепенев.
И ты усни, проводник удач, -
седалищный крепкий нерв.

Расслабтесь, шейные позвонки.
Кончаю считать овец...
Картина Репина "Бурлаки..."
Один из них спит, подлец...

***

Октябрь. И вроде, все понятно...
Листва летит желта и ала.
И эти солнечные пятна,
разбросанные как попало...

В зените гуси говорили,
сносимы ветром поперечным,
о быстротечном счастье или
о чем-то медленном и вечном.

И прогудели, замолчали,
пропав в небесном купоросе.
А ты глoдай свои печали,
решай проклятые вопросы.

И слышать ты не перестанешь
вокруг летящую несущесть
от кратковременных пристанищ,
из сущности в иную сущность...

***
                     Зое

Жизнь была – овраг.
А в овраге – мрак
даже в полдень любого дня.
Но зажглась у дна
звездочка одна
и звезда та – любовь моя.

Я нашел звезду,
я ее несу,
я несу по судьбы мосту
за верстой версту,
за весной весну
в неба самую высоту.

Трудно мне нести
этот груз в горсти-
столько света и боли в нем.
Милая моя,
полюби меня-
понесем мы его вдвоем

* * *
]
Я от гриппа прилежно лечусь...
Сквозь недоброе марево хвори,
как по мутному небу лечу,
как в Саргассовом плаваю море.
От всего отрешусь, отлежусь,
сбросив крест суеты и мороки.
Отвали, заоконная жуть,-
cырость, мОроки, гоги-могоги.
Сквозняки прилетают ко мне,
лижут щеки, шушукают что-то
и материю штор на окне
возмущают игрушечным штормом. .
Ног не двинуть, а руки – едва.
В скорбном ливере горечь и смута.
Чижикпыжикова голова –
ерундою кипящей надута.
Гуды в ней, голоса и звонки
и какая-то ворвань тюленья,
и пигмента в воде языки,
и сандаловых палочек тленье.
Смежив веки палимые, жду
откровения, знаменья, знака,
что написано мне на роду,
в чем какая зарыта собака.
Вот прольется во тьму моих глаз
свет божка, фетиша ли, интруза,
запоет электрический глас
из глубин истуканьего пуза...

Зря губу раскатал голубок –
ничего не случится, однако.
Не засветится Будды пупок,
и не будет отрыта собака.
Не научат ни дух, ни пророк,
не рассмотрят в дымящемся чане,
где искать мне удачу и прок
и какой опасаться печали...
Так что я, отвалявшись в поту
и осилив недолгую немочь,
с головою нырну в суету –
профпригодный, здоровенький неуч...

* * *

Сказка старого двора.

Приснилось давнишнее...Вот ведь - пожалте бриться...

Фокусник странный явился в наш старый двор.
За ним в подворотне осень жевала листья
и пар источался из дырок, щелей и пор.
Во фраке помятом, измызганном - матка бозка...
Вялый цветок в петлице посмертно ржав...
Штанина кальсонная – ода и гимн обноскам-
на шее висела, как гарусный гордый шарф.
Мальчишки смеялись:
- Барон!-хохотали.- Князь он!
Смех набивался в уши, как колкая чешуя.
А он то и дело, нервически дернув глазом,
вышептывал фразу - такую:"вобюл ущи я".
Я думал, что это просто присловье, типа
"сим -салабим", "фокус-покус" - словесный пасс...
Да что ни скажи, что ни делай - все будет липа,
эрзац-чудеса для забитых народных масс -
для этих для темных, окраинных, как горбушка,
добрых моих соседей - Господи, их храни!..
Для давленных, молотых в мялках и крупорушках
жестокой эпохи любимой, но злой страны.
В высокую шляпу-цилиндр (а в ней космос ухал)
фокусник руку засовывал по плечо.
Тащил он оттуда кроликов за два уха,
тощих курей да и много чего еще.
Бутылки вытаскивал - и наливали тут же.
Свет разнокОлерный шел по спирали вверх
И покрывались цветами гнилые лужи,
и жаркая соль обжигала изнанки век.
А эта - из тридцать четвертой квартиры дама.
Серая вечно,как пыльный цементный куль.
В окошке своем над юдолью тоски и хлама
в луче засияла, и ангел над ней мелькнул
Она невесомо по воздуху вниз сходила.
Он ждал, обездвижен - лишь вздергивался кадык...
Вобюл, говоришь?..Тут я понял, какая сила
назначила встречу для этих двух горемык...
- Я долго искал, уж не ждал, что найду потерю...
Шел не в ту сторону, жил я наоборот...
Он говорил, а она отвечала:
- Верю...
И тонкой ладонью ему закрывала рот.

И шли со двора они молоды - мама миа...
В белых одеждах сквозь нестерпимый свет...

Я знаю с тех пор - чудо лучшее свойство мира.
Не говорите о том, будто чуда на свете нет...

 

-------------------------------------------------------------

 

 

Утро промозглое. Окна в испарине.
Пальцем веду по росе завиток,
он повторит очертанья Испании,
иль, может быть, - италийский сапог.

Там у них солнце в тoсканах с веронами,
в душах оно и в стаканах оно...
В нашем райцентре с тоской и воронами,
солнце еще не изобретено.

Только туман – протоплазма кефирная.
Реки пригрежу – в них небо плывет...
В наших гвадал...-понимаешь-...квивирах-то –
лишь исковерканный мартовский лед.

Но ничего. Мы дотерпим, мы сильные.
Кажется, чую в воздусях намек -
скоро разверзнется синь над осинами
и над припеком завьется парок.

Скоро в наш край, пустотою затаренный,
столько набьется страстей и тревог
что этот мир окаянно-окраинный
целую зиму представить не мог.

Движется сок и живица, и жижица
талого снега язвит башмаки
Скоро уже, в этом мире задышится
как и в раю задышать не моги...

Всю несерьезность вложивши в усилие
(встречный пускай хохотнет надо мной),
пну, как сапог апеннинский – Сицилию,
в ноги попавшийся ком ледяной.

* * *

Был март?.. Мне помнится тепло.
Был день воскресный - спи, блаженствуй.
А нас желанье путешествий,
прочь из уюта понесло...

Автобус был такой-сякой,
труба по радио и бонги.
Долгоиграющей бон-бонки
кристаллик таял за щекой...

Ну да, был март. Или апрель?
Вокруг все плакало и пело.
Автобус нес два наших тела
средь прочих пассажирских тел.

Была начальная весна...
Дождь сыпал бисер и стеклярус,
и нас не «лаз» или «икарус» -
любовь на крылышках несла.

...Ну, что ты споришь, не шуми.
Все было именно в апреле -
крестьянский рынок, вроде, в ПрЕнай,
и пряно пахло лошадьми.

И мы ходили средь мешков,
граблей, фиглЕй и ковырялок,
вдыхали чистый запах яблок
и мутный хмель от мужиков.

Мы накупили пустяков -
морковь с капустою, допустим...
И трех детей нашли в капусте,
играясь с рифмою к "морковь"...
* * *

День пришел, дождем шипя...
Понедельник,
мне бы взять назвать тебя -
полетельник.
Не электриком месить
вольт в ампере,
взмою, как паучья нить, -
в эмпиреи...
Или, скажем, на манер
малой тучи,
улечу я, инженер,
улетучусь...
До зарплаты или хоть
часик лишний
пусть меня отпустит плоть
к сферам вышним...

Зебра – это коль одел
пони тельник.
А коль дрыхнет весь отдел -
понедельник...
Не настанет никогда.
уикенда.
Даже милая среда -
как легенда...
Перегарный аромат,
мяты лица...
Боже, дай мне автомат -
застрелиться...

* * *

Апрельский туман – вороха меховые,
а в них и бормочущий берег реки,
и медленных крыльев шумы маховые,
и ветки, растущие вперегонки.

Я знаю (хотя и беспомощно зренье,
но слышу и все-таки вижу почти)
растут и летят, и гудят оперенья,
и хочется тоже лететь и расти,

прорваться туда, где за мокрым покровом,
за паром летучим, за странствием вод,
заря насыщается замыслом новым
и новой земля на заре предстает,

туда, где за белою тканью и тайной,
за газом и сглазом, медузьим желе –
порыв и желанье, любовь и летанье
и реки бурлят, и весна на земле.

* * *

Веселимся на пиру, духаримся ль кучеряво -
мы - травинки на юру или камушки у яра.
Сломит ветер, скинет вниз чья-то воля или случай -
и закончен экзерсис темнотою неминучей.

Нам собрата бы жалеть за назначенность планиды,
но вздымают слова плеть друг на друга индивиды.
Бог незряч и рок жесток, все сосчитаны подробно...
Но втыкает локоток ближний ближнему под ребра.

Много надо ли - плевок или мелкая подлянка.
И гляди - еще чуток извели того подранка.
Вроде, он де-факто жив, и де-юре - тоже, вроде,
но беда течет, как жир, по надорванной аорте...

Дорогая, мы с тобой тоже той модели слуги...
Ну давай закончат бой эти губы, эти руки.
Ты мне врешь, тебе я вру, и зачем-то вечно спорим.
Мы ведь свечи на ветру. Мы ведь бабочки над морем...

Улыбнусь и обниму, подышу теплом на пальцы.
Налетающую тьму вместе легче не бояться.
Обними и улыбнись. Посмотри у края ямы
два ростка переплелись одинокими стеблями...

* * *

Тут не заладилось, там не пошло, обругали.
Плюнул- растер, умотал налегке к реке...
Вот бы и мне так – струиться меж берегами,
не отвлекаясь на поиски смысла в кавардаке.

В этом спокойном упорстве и есть сермяга –
течь несмотря, а быть может, и вопреки...
Стянешь мосты ли, ремни ль – и терпи салага...
Выпало жить – так живи, шевелись, беги!

Ни тебе подписей жирных, бумаг-печатей,
клерков, как овны, бебекающих отказ.
Есть лишь поток, чистоглазым ключом зачатый,
есть только русло, которое в самый раз.

Бог с ними всеми –врагами и дураками!..
Деревья навстречу выходят – привет, река!
Машут они тебе поднятыми руками,
над головами подбрасывая облака.

Дети купаются, мечутся береговушки,
лето летит и колышется, и плывет...
Будь я рекою – на лодочные горбушки
стрежнем бы мазал закатный небесный мед.

Если и ливень, и не продохнуть от ветра,
молнии, громы и все это рококо –
то продолжал бы жить широко и щедро.
Главное в том, чтобы – щедро и широко.

Мимо спокойной гниющей воды затона,
в тучные поймы сгоняя попутный ил...
Да, очень быстро, но, доложу, зато я
ясно и честно назначенное прожил...

Ладно, река, расставаться с тобой пора нам,
ты уноси к заливу мою печаль.
Я , стало быть, возвращаюсь к своим баранам...
То есть бумага. Подпись. Число. Печать.

* * *

Как гуляли мы с дождиком.
Он пустой, а я с ножиком.
Для грибов ножик - туп и мал,
не орудье, а ритуал.

Мы по горкам то вверх, то вниз,
а грибы все попрятались.
Иль ослеп я, что туес пуст,
или впрямь урожай не густ.

А тут кстати и белый гриб,
что ж ты, малый, так глупо влип.
Отвернусь я - пора, беги,
как умеют боровики.

Пролетала сорока-фря,
по сорочьему говоря,
мол, гуляют тут разные -
не целесообразные.

А мне просто бродить бы тут-
то вдохнуть, а то выдохнуть.
А мне просто гулять бы так,
закатившись, как в щель пятак...

* * *

Петька или Леха, а не то Иван -
молодой летеха помирал от ран.
Отходил курилка, без пяти - ку-ку...
Но в бреду возникла дамочка в соку...
Ой, гола, дебела, встала перед ним.
Ой, сияло тело светом ледяным.

В жизни ты босОта, -говорит она.-
Только смерть свобода, только смерть честна.
Не рядит кончина, аль по сеньке честь,
всем она по чину. Я она и есть.
Ты с косой тупою ожидал каргу -
я же вот такою приходить могу.
Будь святой иль грешник, все одно приду -
получай скворечник у меня в саду.
Ни деньгИ, ни шмоток, ни в ребро гормон,
никаких решеток, никаких погон.
Не застудит сивер, не ударит плеть,
не заноет ливер, ожидая снедь.
Ни беды, ни муки, только высь и глубь.
Хочешь - звезды в руки, хочешь - солнце в пуп.
И ожив из праха, и поверх разрух
воспаришь, как птаха или чистый пух.
То есть будешь волен, а не выть, терпя,
дай мне сердце, воин. Я люблю тебя...

Он сказал:
- А ну-ка! Завела тут трель!
И еще:
- Ты, сука! Отвали отсель!
Лучше быть уродом, лучше стыть во льду,
чем дудеть удодом у тебя в саду...
Ждет меня невеста, меня мама ждет.
Мне не в мертвых место, а наоборот.

И сумел он выжить и посмел суметь
до скелета выжечь красотулю-смерть.
Ставши некрасива и вконец озлясь,
стольких смерть скосила, покидала в грязь.
А под Кенигсбергом встретились опять
с этим недомерком, словно ерь и ять.
Жизнь парною струйкой булькнула в песок,
потому что пулька стукнула в висок.
Смерть присела возле, впору голосить,
потому как вовсе некого косить.
А над почвой жженой, сколько видит взгляд,
к матерям и женам душеньки летят...

* * *

Мы с дружком хмельные оба. Это вот к чему -
оставляет нас последнее тепло...
Друг - Октябрь, я - Оттович по отчеству...
- Поиграем, Осень, в серсо буквой "о".

Осень молвила:
- Простите, но не хочется
веселиться в ожидании конца.
А пришлю я вам, ребятки, одиночество,
вы играйте с ним хоть в серсо, хоть в сердца...

И октябрь сказал, с ветвей срывая листики:
- Я подавно в эти игры не игрок.
Мне ведь тоже край уже, конец статистики...
И взлетел он, и растаял, как парок.

И остался я с тем самым одиночеством,
и шатаясь неприкаян во хмелю,
познакомился с дубочком свет-дубовичем,
дуре-вербе брякнул, что ее люблю.

А с тобой на брудершафт мы выпьем, елочка,
горечь колкую с хвоинками тоски.
Ну, не путай ты мой шарф в свои иголочки,
ну, не балуйся, смешная, отпусти.

А на небе, а на ветреном, на перистом,
поздних птиц неутихающий запев.
У меня душа - скелет археоптерикса,
помнит небо, но лежит, окаменев...

Улетайте, птицы божьи...Нам под стужами
ждать,промерзнув, что настанет благодать -
вы вернетесь и спасете наши душеньки,
если только еще будет, что спасать...

2003/2007

* * *

Чтобы вернуться надо бросить монету...
(примета)

Брошу монету в море и в реку брошу,
грОши просыплю осеннему дню вослед,
к лиственным злотым мелочь подкину в рощу
и белый цент, как в копеечку - в белый свет...

Время придет - под приглядом безносой дамы
буду плестись я последней своей межой -
дай, Боже, сил, отзываясь на пафос драмы
пусть не тугой, на прощанье тряхнуть мошной...

Или река. И гребец. И его шаланда.
- Не торопи, не на праздник отчалим, чать.
Тугрики мелкие нА берег брошу, ладно?
Дай мне их бросить и чуточку помолчать.

Кину монетку в руки любимой тоже...
И возвращусь, и не раз - иногда и вдруг.
Пусть не похожим, а так - муравей по коже,
крикнет сова или стукнет о лампу жук.

И возвращусь и опять, и опять, и снова ...
Знаешь, паромщик, я выбросил свой обол,
чтоб в сновиденьи утреннем в пол-восьмого
ей повторить самый главный для нас глагол...

---------------------------------------------------------

 

 

Цветная ложь

 

 

 

 

Люблю тебя...
люблю тебя...
Светло и больно - как ни щурюсь.
Как ночью по небу кочую,
светясь от звездного репья.

Я думал в темный донный ил
радиолярией ажурной,
в слои привычек, лжи дежурной
давно любовь похоронил.

Но было знаменье – готов
я клясться жизнью и свободой,-
две радуги средь небосвода
сплелись, в четырнадцать цветов.

И вот я выдохнул:
- Люблю...
Иду по лезвиям разутый.
Из тьмы венозной и мазутной
к тебе свой слабый голос длю.

Люблю тебя... люблю тебя...
назло всей горечи нажитой,
назло ушибам и ошибкам
и трезвым винам сентября.

Люблю тебя...
Люблю тебя
всем своим сердцем полустертым,
распахнуто и распростерто,
не требуя и не губя.

Не покорять, как новый свет,
железной волею конкисты,
не хищной лапою когтистой,
в твоей судьбе оставить след -

хочу сподобиться, суметь
тебе хоть в чем-нибудь казаться,
хочу в глазах твоих остаться
как теплый и живой предмет...

* * *
А после карнавала
в ночи густой
гитара ворковала
не в лад, не в строй.

Еще был слышен порох
средь цветников,
но грусть сочилась в порах,
студила кровь.

Цветная паутина
изорвалась,
обрывки серпантина
втоптали в грязь.

Был выпит и расплескан
последний хмель,
все возвращалось в плоскость
привычных мер

от конфеттийных точек,
клочков фольги,
через молчанье ночи –
к делам благим.

От радостной нирваны,
от искр огня,
от масок этих рваных –
к личинам дня

1984

* * *
Мы станем птицами, я верую -
любовь крылата и нетленна.
Наверное, ты станешь белою
и черной стану я, наверно.

Вдвоем мы воспарим над крышами,
не присоединяясь к стаям.
Средь черных птиц ты будешь лишнею,
чужим я белой стае стану.

Умчимся в дальнее пространство мы,
пронзая небеса предместья.
И вечным будет наше странствие
крыло к крылу - навеки вместе...

* * *
Вечер. Тракай, а закат -токай,
все охмелить собрался.
Играй, скрипачок, этот рай смыкай
с глюками твоих брамсов.

Замок замолк, на вратах - замок.
Нежить вот-вот завоет.
В стакане туман - на большой глоток,
чтоб заложить за ворот.

Пьян рыболов (он лицом рябой),
не избежал поимки.
Сазану-кукан, а ему - любовь
к барменше-караимке.

Ах, он топырит, неся стопарь,
грязный кривой мизинец.
-Пью за тебя!
А она :
-Ступай!
Калика, проходимец...

Вечер- он мастью чернее треф.
Сам себя спросишь:"Кто ты?"
Пес ли ты рыцарь, иль так, пся крев,
родина злой икоты...

* * *

Где эти комнаты, где проживало счастье?
Дверь приоткрылась бы, в малую щелку - шасть я!..
И ведь знакомы стены и пол, да и дверь сия ведь...
Дождь за окном говорит и сирень сияет.

Можно пойти наломать вороха махровья.
В зеркале олух влюбленный - глаза коровьи.
Очень печальные то есть... Боясь до колик,
бросить сирень в окно ей, на подоконник.

Или не дождь, а солнце - пали, не жалко,
носит по улице радугу поливалка.
Тени от листьев - сечку, рванье, обрезки -
лето качает в колышимой занавеске...

Слышу родителей - в кухне, вернулись с рынка...
Яблочный запах. Боже, - ранет, пепинка...
На косяке узнаю эти зубчики - метки роста.
Все насовсем, то есть невозвратимо просто...

Были потом удовольствия, кайфы, неги.
Реки молочные были, и арфы в небе.
Нынче, казалось бы, тоже - и цвет, и смак тут.
Но почему-то яблоки так не пахнут.

Смотришь на мир водянистым и сытым взглядом,
не замечаешь сирени, кипящей рядом.
В жизни то ямы, а то - в основном - равнина.
Все хорошо. Замечательно. Непоправимо.

* * *

Сириус, Сириус, пес большой...
Или забыл я заклятья текст?
Сыпал ведь жимолость с черемшой -
кубики -рубики-кре-ке-кекс...

Жабу сушеную растолок,
с аира снятую, лил росу,
мед и нектар, лопушиный сок -
все ведь согласно папирусу...

Мол, сотворишь ты свою любовь.
Вырежи куклу из алычи...
Вырезал, вот она - палка дров...
И эликсиром ее смочи.

Я, понимаешь, со всей душой.
Выпилил, вылизал, сжег кору...
Сириус, Сириус, пес большой -
очи горЕ закатив, ору.

Но деревяшка - ни бе, ни ме...
Стукнуло что-то в грудную клеть.
В классе сижу, а Петрова Е.
Мне говорит :"Перестань храпеть!"

Ленка как Ленка, гляжу, но я
не отошел от недавних тем...
-Ленка, а ты деревянная?
Или уже ожила совсем?

С левой она мне - не будь левшой...
Кто оскорбился бы, но не я.
Сириус, Сириус, Пес Большой.
Вот вам и вся астрономия.

* * *

После дождей разнообразных
всех степеней
природа закатила праздник
на сорок дней.

На срок великого потопа
включив, как душ,
всю ярость солнечного тока -
жару и сушь.

Но праздник, жаром уморяя,
угас, зачах...
Луна с иссохшими морями
плыла в ночах.

Цвела вода, хирела зелень,
зной тек, как слизь.
И вовсе не было лазеек
остыть, спастись.

А что позволено при пытке?-
Сиди, потей,
ищи неяркие прибытки
в слоях потерь.

И коли не найдешь ни грана,
так хоть поймешь,
что наша жизнь - фата-маргана,
цветная ложь...

* * *

Робкий свет зари повис,
дворник взялся за труды -
выметает вторник из
окружаюшей среды.

У него перчатки - шик,
у него метла - улёт.
А он ею - шух да ших!-
и под нос себе поет.

Эта песнь - не вой щени,
ему сферы муз близки -
то есть из "Хованщины",
потому как - Мусоргский.

Он, как шайбу - с пяточка.
У него бросок - мощА!
У него жилеточка
светоотражающа.

Хоть Николой наречен,
у него дворов - пять штук,
и размерами причем -
есть, где - ших и даже - шух!

Ты мети, Колян, мети,
коль служенье таково.
Может, вовсе нетути
дел важнее твоего.

Даже если жизнь утла,
знаю, что не сдамся злу,
коли раненько с утра
слышу Колину метлу.

* * *

Прав ли твой инквизитор?
Транк ли твой вилизатор?
Знаешь, по ком позитор?
Чуешь, по ком мутатор?

Нет, ты мышей не ловишь -
мЫшленье кособоко.
Тешь свою репу, овощ.
Множь своих блох, собака.

Мол, ты почти что вечен.
Дескать, печали канут...
Фигушки, милый, - вечер...
Ариведерчи. Аут...

Сколько тебе осталось?
С гулькин хренок иль носик.
Кажется, трусишь малость?..
Осень, парниша, осень...

* * *

Наверное, пора бы о душе,
подумать, пошептаться, посудачить
с ветрами в индевелом камыше
и шорохами выстуженной дачи.

Вот я, живущий, бесом обуян,
смеюсь и вою в спящем состояньи,
вот вы - чуть шевелящие бурьян
и снегу придающие сиянье...

Вы то - звезда, а то - древесный ствол,
то вы - мотив в сосульчатой челесте.
А я, творец пустопорожних волн
и созидатель бубличных отверстий...

Я не умею, милые мои,
которых слышу в воздухе холодном,
крутить снежинок белые рои
и быть от всякой сущности свободным.

Но тоже стану вечен и безлик,
и буду жить в терновнике и дроке,
и вместе с вами шевелить тростник
и завивать поземку на дороге...

 

 

 

 

 

 

 

Теги: , Категории: Библиотека, Поэзия
Короткая ссылка на этот пост: https://vectork.org/?p=15943

1 комментарий

Добавить комментарий

Ваш адрес email не будет опубликован. Обязательные поля помечены *

Этот сайт использует Akismet для борьбы со спамом. Узнайте, как обрабатываются ваши данные комментариев.